Козлов А. - Гопники

Каникулы

   Ура! Каникулы! Три месяца! Вчера был последний день учебы, но это даже и не учеба была. Просто приходили два плешивых дядьки и толстая тетка отбирать учеников в школу для дураков на следующий год. Спрашивали таблицу умножения, шестью восемь шестьдесят четыре (или нет?), чем отличается бык от трактора и что тяжелее – килограмм хлеба или килограмм сахара. Но кого выбрали, они не сказали, скажут потом. А пока можно играть в футбол и в деньги, и докуривать бычки, и швырять камнями в поезда, чтобы разбить стекло, и отлавливать и вешать черных котов, и много-много-много всего остального.

***

   Завтра встану поздно-поздно, и выйду на балкон, и гляну вверх на синее-синее небо, и плюну вниз на лысину соседа снизу, который делает зарядку на своем балконе, и он закричит: что это, блядь, дождь, что ли, или нет? А я побегу в туалет ссать, пожру на кухне – и на улицу, чтобы успеть залезть за яблоками в сад к Уроду, пока он не вернулся с базара. Яблоки еще зеленые и невкусные, но зато рвать их в Уродовом саду – кайф, а самый кайф – это видеть его морду потом, когда он понял, что яблок нету: все оборвали. А потом – на карьер купаться, хоть там вода и рыже-буро-малиновая из-за химкомбината и клейзавода, на котором делают из костей удобрения, и там есть еще крысы по полметра ростом, и их можно бить палками, но сейчас как-то лень. Какие еще крысы? Не до крыс тут. Жалко, что баб на карьере почти нет, а те, кто есть, купаться не ходят – ссыкухи. Расстелили одеяла и лежат кверху жопами. И сколько ты к ним ни подходи – типа девочки, пойдемте покупаемся, – сделают колхозные рожи: мы не купаемся и нам и здесь хорошо, типа такие примерные и целки. Но меня вы наебете, когда я срать сяду. Я про вас все уже знаю, кто с кем, и когда, и куда. А после карьера пойду домой жрать, пока еще никого нет, а то начнут мне морали читать, что надо дома по вечерам сидеть, а не шляться где попало, и что это у тебя за компания, и такие друзья ни к чему хорошему тебя не приведут, и сидел бы ты лучше дома и книжки читал – вон сколько в списке литературы на лето, а ты?
   Я? Что я? Я ничего, лучше бы вы мне поменьше мозги ебали, а то я вообще тогда домой жрать не пойду, украду что-нибудь в магазине. Главное – не попасться продавщицам, а то отпиздят швабрами и сдадут ментам, а менты – вообще все козлы и шакалы, ну про них и говорить нечего.
   А вечером – через забор и на дискотеку, где все свои и никто не будет доколупываться, что, типа, хули вы приперлись, малые. Нас свои пацаны еще в том году обещали пустить на групповуху к Наташке, но потом сами не пошли, передумали, а может, нас не захотели брать – типа, малые еще, рано. А мы ничего не малые и задирали бабам юбки после дискотеки много раз и щупали их, но бабы могут оказаться не одни, а с пацанами, и тогда надо уебывать, а то их пацаны, особо если бухие, так отработают, что потом неделю будет не до дискотек, даже дрочить и то не захочется. А все из-за баб, сук поганых. Дискотека кончится, но домой идти еще рано – еще только двенадцать, – и значит, можно еще полазить по парку, поискать, где целуются и ебутся, и вспугнуть и камнями закидать, но не дай бог нарваться на пацанов, которые одни и без баб и потому сидят грустные и бухают.
   А перед сном забежим еще раз в сад к Уроду – сказать спокойной ночи. Он сад сторожит, ходит по нему с ружьем, и мы крикнем ему: спокойной ночи, Сергей Степаныч, не засни, а то сад тебе спалим, а он закричит – уходите отсюда, мерзавцы, я шутить не буду.
   И все, теперь – домой, спать. А завтра – все то же самое.

Братишка

   Они долго ругались, потом она выбежала из комнаты, схватила с вешалки пальто, торопливо сунула ноги в сапоги и выскочила за дверь. Я пошел в прихожую, надел куртку и ботинки. Игорь выглянул из-за дверей:
   – Ты куда?
   – Погулять.
   Она сидела на лавочке у подъезда и плакала. Был солнечный весенний день. В небе двигались облака и растворялись самолетные следы.
   – Ты чего? – спросил я.
   От слез ее лицо покраснело, и по нему растеклась тушь для ресниц.
   – Он сказал, что меня бросает.
   Меня удивило, что она может из-за него так плакать, и я пообещал себе, что из-за меня девушки никогда не будут плакать. Я подошел ближе, и она прижалась щекой к моему животу. Когда она отстранилась, на куртке осталось мокрое пятно с подтеком туши.

***

   Наша семья жила в двухкомнатной хрущевке, и своя комната была только у Игоря. Вернее, это была не совсем его комната: мы называли ее «зал», но он спал в ней и почти все время там сидел. А мы – я, папа и мама – спали во второй комнате, «спальне», и там же стоял мой письменный стол.
   По вечерам мы иногда все вместе смотрели телевизор в зале, но чаще всего там сидел Игорь, запершись на задвижку – один или со своими друзьями. Папа приходил с работы поздно, почти всегда пьяный, и тут же ложился. Мама сначала готовила на кухне ужин, потом тоже ложилась, только с книгой. Она не любила телевизор.
   Девушки приходили к Игорю только днем, когда родителей не было. Они тогда запирались и включали музыку на всю громкость. За весь девятый класс к нему приходили пять или шесть девушек – в разное время, конечно. Некоторые здоровались со мной, проходя через спальню – проходную комнату, в которой я сидел за столом и делал уроки.
   В тот год я учился в четвертом классе и был отличником – как и Игорь до девятого класса.
   Девушку, которую он «бросил», звали Наташа. Тогда это было модное имя. В моем классе тоже были Наташи – целых четыре. Однажды она вышла из зала, сходила в туалет и в ванную, потом подошла ко мне. Я решал уравнение по алгебре со многими неизвестными. У меня тогда в первый раз были четверки из-за того, что такие уравнения не получались.
   – Что ты решаешь?
   – Уравнение.
   – Помочь?
   – Ну помоги.
   Она засмеялась:
   – Я пошутила. Я все это давно забыла.
   – Не знала, не знала, а потом и забыла, – Игорь вышел из зала. На щеке у него было смазанное пятно губной помады. Он обнял Наташу за талию и повел в комнату.
   – Чао, братишка, – сказала она.

***

   К Игорю пришли друзья – Антон и Вова. Они раньше учились с ним в одном классе, а после восьмого поступили в техникум. Родителей дома еще не было. Игорь пошел на кухню и принес оттуда хлеба и варенья. Часа через полтора Вова вышел из комнаты, сходил в туалет, потом позвал меня.
   Я заглянул в комнату. На большом столе – его вытаскивали на середину комнаты в дни семейных праздников, а в обычные дни за ним сидел Игорь и делал вид, что занимается, – стояла пустая бутылка из-под вина, а во второй оставалось немного на дне. Окно было открыто, и Игорь с Антоном курили, высунувшись из него.
   – Выпить хочешь? – спросил Вова и налил мне в чей-то стакан из бутылки.
   – Не обижай моего малого, – сказал Игорь.
   – Никто его не обижает.
   – Малый, он тебя обижает? – спросил Игорь.
   – Нет, – ответил я.
   – Так отойди от него. Пусть идет в свою комнату.
   – А если он здесь хочет посидеть? Ты что, купил эту комнату?
   – Ладно, пусть сидит.
   Я присел на краешек дивана. На радиоле «Радиотехника» играла музыка, что-то нерусское. Вова разлил вино по стаканам – получилось совсем по чуть-чуть, и они выпили. Я пожалел, что Игорь вмешался и мне не дали вина. Я хотел попробовать.

***

   Недавно я видел Наташу, когда приезжал к родителям. Она превратилась в толстую тетку безразмерного возраста и работала продавщицей в гастрономе, куда я ходил за пивом. Тогда, пятнадцать лет назад, она казалась мне модной и красивой.

***

   Однажды Наташа пришла к Игорю, и они закрылись в зале на защелку. Я принес из кухни маленькое зеркало, в которое папа смотрелся, бреясь по утрам, и пытался так навести его на узенькую – сантиметра два – щель между дверью и полом, чтобы увидеть, чем они занимаются. У меня ничего не получилось.
   Потом, когда они вышли из комнаты часа через полтора, оделись и ушли куда-то вместе, я зашел в зал и стал искать следы того, что они здесь делали. Я догадывался, что они «ебались».
   Я ничего интересного не нашел, только скомканный носовой платок под диваном, вымазанный чем-то, похожим на сопли, но с другим запахом. Я подержал его в руках, понюхал, потом бросил назад под диван.
   Вечером Игорь пришел пьяный, вернее, его привели домой приятели, и его потом долго тошнило.
   Игорь погиб в конце девятого класса, в мае. Они с приятелями пили вино на берегу речки, потом он пошел купаться и утонул.
   Я должен положительно влиять на этого придурка. «Классная» совсем одурела со своим коммунизмом. Для нее главное – «сила коллектива». Даже учителя над ней смеются, и завуч нам сама сказала по секрету, что ее последний год держат в школе. Пришли новые времена, в стране перестройка, и таким, как она, пора на пенсию.
   Можно, конечно, пересесть, но она мстительная, будет потом лажать и поведение занизит, да и сам Быра начнет лезть – что это ты не захотел со мной сидеть, контрольную дать списать по-жадился?
   До сих пор у меня с ним все нормально было: он никогда не приколупывался. Мы даже почти не разговаривали за полгода, что он у нас в классе. Он тихий такой двоечник, хотя на самом деле хулиган еще тот: за район драться ездит, в детской комнате на учете стоит.
   – Ну что, – говорит он, – меня специально к тебе посадили, чтоб ты мне помогал, Дохлый. Так что давай, не жмись.
   Я смотрю на него: волосы жирные, немытые, перхоть блестит, лицо все в шрамах от царапин. Отвратительный урод.
   Я даю ему списать домашнюю по алгебре, а сам смотрю в учебник, типа повторяю. Он не разбирает моего почерка и каждую минуту переспрашивает: а это что за цифра, Дохлый? Швабра собирает тетради, он еще не все дописал, но я перед носом у Швабры захлопываю свою тетрадь и сдаю. Он недовольно глядит на меня и тоже сует ей свою тетрадь.
   На следующий день Швабра раздает тетради. Мне «пять», ему – «единица» и приписка: «Если уж списывать, то хотя бы полностью».
   – Откуда она знает? – психует Быра.
   – Ты же перед носом у нее писал.
   – Она слепая, ничего не видит.
   – Ну, увидела же.
   – Это все ты.
   Он бьет меня под партой кулаком в живот, несильно, но больно.
   – Ты что?
   – Ничего.
   На следующем уроке, географии, никаких домашних нет. Учитель – полный дебил. Не знаю, где его нашли, в какой психбольнице, когда Иваныч попал по пьяни под машину и ему оторвало ногу. Новый учитель все сидит за своим столом, смотрит в окно и рассказывает нам, как служил в молодости в Германии и как там было хорошо. Никто его не слушает, каждый занимается своим делом.
   Мы с Бырой – на последней парте, и нам все равно ни черта не слышно из того, что он говорит: все болтают между собой или играют на бумаге в футбол или морской бой.
   – Ты не обижайся, что я тебе ебнул на алгебре. Но ты, наверное, мне что-то не то списать дал.
   – Нет, все то.
   – А почему тогда «кол»?
   – Она видела, что ты списал.
   – Ничего она не видела, она слепая.
   – В футбол будешь? – спрашивает Быра.
   – Нет, не хочу.
   Мы вчера уже играли, и он все время мухлевал – неправильно отсчитывал клеточки для себя – больше, чем надо, а когда я говорил, что неправильно, делал вид, что не слышит. Ненавижу, когда мухлюют.
   – Если будешь мне помогать, списывать давать, будешь мой друг, – говорит Быра. – Ты можешь быть нормальным пацаном, а что отличник – это все херня. Выпьем вместе, и с блядями познакомлю. Школа – говно, и учителя – козлы. Главное – будь своим пацаном, и все будет нормально.
   Дома мама говорит:
   – Ты заранее предубежденно к нему относишься. Может быть, он хороший мальчик, хоть и хулиган. Ты ведь его не знаешь совсем. А он без отца рос, в трудной семье. Попробуй сблизиться с ним, найти точки соприкосновения. Можешь домой его пригласить.
   С Бырой у нас одна точка соприкосновения – секс. Он знает про это гораздо больше меня и говорит, что у него уже было.
   – Много раз, с седьмого класса. А ты еще ни разу, я знаю. Но в классе почти все пацаны еще «мальчики», кроме меня и Кузнецова. Так что, не ссы.
   – Нет бабы, которая не дает, есть пацан, который не умеет попросить, – объясняет мне Быра на уроке русского.
   – А если целка?
   – А что целка? Что, она всю жизнь целкой будет? Раньше, позже – не важно. Она тебе сегодня скажет – я не буду, потому что целка, а завтра другой хорошо попросит, и все – она больше не целка. – Быра хохочет.
   – А ты когда-нибудь целку… это самое?
   – Да. Один раз.
   – И как?
   – Обыкновенно, только море крови.
   – А сколько ей лет было?
   – Пятнадцать. Или четырнадцать. Не помню.
   – Всего-то?
   – А хули ты думал? Думаешь, у нас в классе все еще целки?
   – Откуда я знаю?
   – А я тебе скажу. Колдунова уже не целка и Хмельницкая.
   – Откуда ты знаешь?
   – Пацан один сказал. Он сам их…
   – Кто?
   – Не скажу.
   – А ты?
   – Что я?
   – Ну, ты бы хотел Колдунову там или Хмельницкую?
   – Ты что, дурной? В своем классе? А если привяжется потом?
   Пишем контрольную по геометрии. Я уже сделал свой вариант и сейчас решаю три задания из пяти для Быры.
   – Мне «пять» не надо или «четыре». Все равно не поверит, сука. Но ты мне смотри: чтоб три задания – правильно. Мне надо, чтоб «тройка» железно была.
   На следующий день все как надо: мне – «пять», Быре – «три».
   – Молодец, Дохлый. Будешь нормальный пацан – научу тебя, как бабу «раскрутить». Баб вокруг море. Знакомишься, хуе-мое – в кино там, мороженое, ну, само собой. Потом проводить до мой, зайти в подъезд – позажиматься, пососаться. И узнать, когда никого нет дома. Лучше, конечно, если сама в гости позовет, чтоб не набиваться. Ну, а потом само собой.
   В классе мне никто не нравится, кроме Егоркиной. Она тоже отличница, но меня «не переваривает». Я уже несколько раз видел, как она разговаривает с Бырой. Какие у них могут быть общие интересы, блин? Перед историей она подходит к нашей парте:
   – Ну что, как насчет этого?
   – Никак. Ничего не получится.
   – Жалко.
   – Ну и что, что жалко?
   – Ну ничего. Я думала, ты поможешь.
   – Ладно, иди, мне надо еще историю почитать.
   Она поворачивается, и он, сунув руку ей под платье, щипает ее за жопу.
   – Аи. Ты что, дурной?
   Она краснеет. Ей стыдно, потому что я все видел. Я размахиваюсь и бью Быру в нос. Он удивленно смотрит на меня. Остальные, кто видел, тоже. В класс входит «историца». Из Быриной ноздри вытекает струйка крови. Он встает и выходит из класса.
   – Тебе пиздец, Дохлый, – шепчет Змей – «шестерка» Быры – и хихикает. – Все, считай себя коммунистом.
   Быра возвращается минут через пять. Кровь смыта, но плохо: пятно под носом осталось. Он на меня не смотрит. Вырывает из тетрадки лист, рисует на нем могилу с надписью «Дохлый 1971-1987» и сует мне. Неправильно. Я 72-го года, а не 71-го. Это он 71-го, потому что сидел два года в первом классе.
   Что делать? Отпроситься с урока, типа в туалет, и побежать домой? Нельзя. Все подумают, что соссал. Да и не поможет все равно: завтра опять идти в школу. Вот, блядь, влип.
   От страха хочется срать. Я поднимаю руку: можно выйти? «Историца» кивает. Все смотрят на меня, кроме Быры. Он рисует в тетради каких-то автогонщиков. Он на всех уроках рисует автогонщиков или солдат. В туалете никого. Все унитазы уже забиты говном, и я выбираю тот, который почище. Потом долго мою руки холодной водой – горячей нет, – и они почти что синеют.
   – Можно сесть?
   «Историца» кивает. Все снова смотрят на меня.
   Звенит звонок. Все встают, но «историца» остается сидеть. У нее, наверное, следующий урок в этом классе. Значит, не сейчас. А когда? Выхожу из класса. Подбегает Змей.
   – Быра ждет тебя за школой, на заднем крыльце, где забитая дверь. Если не придешь, будет хуже.
   Он хихикает.
   Кладу портфель на подоконник и спускаюсь на первый этаж. Выхожу на улицу. С крыши капает, и светит солнце. Но холодно: еще ведь только конец февраля. За углом, кроме Быры, стоят человек семь пацанов, Егоркина и еще две «бабы» из нашего класса. Быра снимает пиджак и отдает Змею. Подходит ко мне. Бьет в челюсть. В голове что-то встряхивается, и я падаю. Он ждет. Я притворяюсь, что не могу встать. Из разбитой губы на рубашку течет кровь.
   – Кровь за кровь, – говорит Быра. – Мы в расчете.
   Все уходят. Я встаю. Голова сначала кружится, потом перестает. Забираю портфель, потом одеваюсь в гардеробе и иду домой. Черт с ней, с геометрией. Дома мама спрашивает, что случилось.
   – Подрался. Из-за девушки.
   – Молодец. Правильно. Девушка – один из не многих достойных поводов для драки.
   На следующий день иду в школу в поганейшем настроении. Мне стыдно. Но в классе никто не вспоминает про вчерашнее. С Бырой не сажусь, сажусь за пустую парту. На перемене иду к «классной».
   – Евгения Эдуардовна, я не хочу сидеть с Быруновым.
   – Почему?
   – Ну, не хочу.
   – Он что, к тебе пристает, мешает учиться?
   – Ну… нет.
   – А что тогда?
   – Ну, не знаю… Не хочу просто.
   – Володя, давай попробуем еще одну неделю. Коллектив – великая сила, и я искренне в это верю. Уже есть положительные результаты. По последней контрольной по геометрии ему «три», а до этого все время были «двойки».
   Поворачиваюсь и ухожу. На геометрии снова сажусь один. Подходит Быра.
   – Слушай, Дохлый, садись ко мне. Это же твое место.
   – Не хочу.
   – Ну, что ты как не пацан? Ты что, со своим пацаном разосраться хочешь из-за какой-то сучки? Я, конечно, ебнул тебе, но ты же сам первый. У меня с ней свои дела, насчет пацана одного. А ты зачем лез? Я думал, ты свой пацан, думал – ты друг будешь, а ты…
   – Ладно.
   Я пересаживаюсь.
   На алгебре – самостоятельная работа, и я решаю за себя и за Быру.
   – Молодец, – говорит он. – Свой пацан. Найду тебе бабу, с которой легко добазариться. Будешь уже не «мальчик», не то что все эти дрочилы. А ты вообще дрочить пробовал?
   – Нет.
   – Не верю. Все пацаны пробовали. Даже я, пока не начал с бабами.
   Прихожу домой – мамы нет. Сажусь в кресло, расстегиваю брюки и дрочу, представляя себе Егоркину. По самостоятельной мне «четыре», Быре -"три". Я сделал у себя «одну» ошибку. Лучше бы у него. Или нет? Егоркина подходит к Быре и дает ему записку. Быра читает, она ждет.
   – Сегодня в семь часов, – говорит он. Егоркина улыбается и уходит. Я ничего не спрашиваю.
   На этой неделе наш класс дежурит по школе. Нас с Бырой ставят в «хорошем» коридоре: там никаких «малых», только девятый и десятый классы. Быра все время рисует в своей тетрадке, положив ее на подоконник. Рисовать он не умеет вообще, и все получается уродливо и непохоже, но самому ему нравится, и я тоже говорю, что классно получилось, если он спрашивает.
   Подходят двое десятиклассников – Вова-Таракан и Гриша-Туз.
   – Слушай, малый, дай двадцать копеек, – говорит мне Таракан.
   – У меня нет.
   – Таракан, не лезь к нему. – Быра отрывается от своей тетрадки.
   – Ты что-то сказал? Повтори.
   – Не лезь к нему.
   – Это что, твой друг?
   – А если и друг.
   – Слушай, Туз, Быра давно уже нарывается. Пора ему по рылу насовать. Как ты?
   – Вообще можно. Нет, давай лучше не так сделаем. Вот ты говоришь – это твой друг. Если ты ему ебнешь, мы тебя прощаем. А если нет, то мы тебя вдвоем отработаем. Ну как?
   Быра тупо смотрит на меня. Таракан хватает меня за пиджак.
   – Я этого держу, чтоб не съебался.
   – Ну что? – спрашивает Туз у Быры.
   Быра идет ко мне. Я жду, что он ударит меня как будто сильно, а на самом деле тихонько, а я притворюсь, типа сильно. Я так делал классе в пятом, когда у нас учился Гриб – его потом в спецшколу забрали. Он был самый сильный и мог к любым двоим пацанам подойти и сказать «Вот ты ебни его, а то я тебя». Все боялись Гриба, и некоторые били по-настоящему, а я нет, чтобы потом, когда случится наоборот, тот, другой, тоже не ударил бы со всей силы.
   Быра бьет по-настоящему и прямо в «солнышко». Таракан отпускает мой воротник. Они уходят. Быра сует свою тетрадку в сумку и тоже уходит. Я сижу на корточках, потом приседаю несколько раз, как меня учили, и иду в класс. Сажусь один.
   На следующий день – первое марта. Все серо. Тает. Первый урок – история. До звонка минут пять. Подхожу к Быре. Он смотрит на меня. Я улыбаюсь.
   – Привет.
   – Привет.

Порнуха

   Мне стыдно, что я еще ни разу не ебался. Все одноклассники и друзья уже пробовали, а я еще нет. А ведь мне уже четырнадцать. Раньше мне все это было до жопы: я был «маленьким». А полгода назад вдруг крэйзанулся насчет этого. Стал смотреть по видику порнофильмы дома у Джоника – их покупает его папаша и прячет в шкафу, а Джоник находит. Все карманные деньги я трачу на порножурналы – даже курить бросил специально, чтобы экономить. Ну и, само собой, дрочу на баб в этих журналах, а иногда и на своих одноклассниц и других знакомых.
   В моем районе много блядей, но они все старше меня, и я не знаю, как к ним подъехать. А те, что не старше, тоже ебутся в основном с пацанами из «учила» или со «старыми» мужиками.
   Джоник сегодня пришел ко мне и сказал, что насчет фильмов ничего не будет: его папаша в отпуске и сидит дома. Решили просто пойти погулять. На остановке подкатили двое «старых» пацанов – Бык и Чура, и Бык говорит:
   – Малые, давайте с вами выпьем.
   Это значит, они хотят с нами выпить за наши бабки. Я хотел сказать, что бабок нет, потом подумал: ладно, хер с вами, все-таки пацаны со своего района. Может, напьемся, потом погудим с ними. А то лето кончается, а все какой-то скучняк: нечего и вспомнить потом будет. Взяли три бутылки «чернила». Это маловато для четверых, но мне особо много и не надо, чтоб забалдеть. Сидим на скамейке во дворе дома, где живет Джоник, и пьем по очереди из одного стакана.
   – Э, малый, а чего ты не куришь? – спрашивает меня Бык. Он раньше учился в нашей школе, потом ушел в «учило», а оттуда его, говорят, вы гнали: «мочил» своих мастеров. Я его много раз видел на районе с разными бабами. Они его почему-то любят, хоть он и уродливый и стрижется налысо, так что видны все шрамы на его корявой башке.
   – Не будешь курить – будешь отпизжен, – говорит Бык.
   – Не доебывайся ты до него, Бык, – защищает меня его приятель, Чура. – Малые заебись: бухло проставили. Курить или не курить – это его дело, правда, малый?
   Я киваю. Им с Быком, похоже, уже «дало в голову», а мне еще нет. Может быть, они до нас уже где-нибудь заправились или им просто меньше надо, раз они такие алкоголики.
   – Ну что, пустим их на хор, а, Бык? – Чура смотрит на Быка. У меня внутри что-то взрывается, и ладони начинают потеть, – и срать хочется.
   «Хор» – это значит секс, когда баба одна, а пацанов много.
   – К кому на хор? – Бык кривит губы, улыбаясь.
   – К этой, как ее, Наташе, ну, Иркиной подруге.
   – А она даст?
   – А типа нет? Э, малые, у вас еще бабки есть?
   – Немного есть.
   – Еще на бутылку «чернила» хватит?
   – Не знаю.
   Бабок не хватает, приходится «трясти» возле магазина. Мы с Джоником ждем за углом, пока Бык с Чурой объясняют какому-то малому – ему лет десять, – что надо помочь пацанам со своего района. Он долго упирается, потом все-таки отдает деньги. Бык и Чура берут «пузырь», и мы все вместе идем домой к этой Наташе или как ее там.
   Половина нашего района – пятиэтажки для рабочих химзавода, как та, в которой живем мы с Джоником, а вторая половина – настоящие деревенские дома, и в них до сих пор живут без воды туалета. Таких домов здесь целые улицы, мног улиц, все они далеко от остановки, от магазине! и вообще туда лучше не ходить, потому что та живет много блатных.
   Но сегодня мы смело идем по этим улицам, пс тому что с Быком и Чурой неопасно: они здес свои, всех знают, и все знают их. Уже темно и прохладно, и чувствуется, что скоро осень. Скоро опять в школу: вот, херня какая. Зато срать уже не хочется.
   Подходим к обычному дому за деревянным по лусгнившим забором. Табличка «Очень злая со бака».
   – Насчет собаки не ссыте – ее еще в том год Гриша Малой отравил, – говорит Чура. – Подождите здесь. Мы с ней по пятьдесят капель, хуемое, а там вас позовем.
   Они входят в калитку, стучат в дверь. Нам улицы не видно, кто открывает. Бык и Чура заходят внутрь.
   – А если они нас кинут? – спрашивает Джоник. – Сами протянут ее, а нам – хуй? А может там никакой бабы вообще нет? Вдруг они маньяки какие-нибудь или сатанисты? И нас специально сюда заманили?
   – Кончай ныть. Какие, на хуй, сатанисты?
   – Обыкновенные. Или психопаты-пидарасы? Как в «Криминальном чтиве»? В жопу хочешь поебаться?
   – Пошел ты на хуй.
   – Нет, ты скажи, хочешь? А взять в рот у Быка? У него, наверное, здоровущий хуй.
   – Отъебись.
   Мы молча курим. Часов ни у меня, ни у него нет, и сколько времени проходит, мы не знаем. Я тоже волнуюсь, но стараюсь не показать этого Джонику. А что, если они и вправду заманили нас сюда? Только для чего?
   – Слушай, давай пойдем домой, – говорит Джоник.
   – Соссал?
   – Сам ты соссал. Я могу и не идти, я уже ебался. Это ты еще мальчик.
   – С кем ты ебался?
   – На юге. С одной бабой. Ей двадцать лет.
   – Пиздишь.
   – Зуб даю.
   Мы ждем еще некоторое время.
   – Все, можно идти домой, – говорит Джоник. – Не выйдут.
   – Не ной.
   – Говорю тебе – пошли домой.
   – Подождем еще, потом постучим.
   – Сам стучи. Вдруг там собака, а Бык просто спиздел, что отравили?
   – А как он сам прошел?
   – А она его знает.
   Щелкает дверь, и на крыльцо выходит Чура.
   – Можете заходить. Подождете в кухне. Там Бык ее сейчас дерет, потом я пойду.
   В кухне под потолком горит тусклая лампочка. Мебели почти никакой, только закопченная плита, облезлый стол и табуретки, а вдоль стен выставлены пустые бутылки. Садимся на табуретки к столу. На нем хлебные крошки, пустая бутылка – наша – и три стакана.
   Приходит Бык с довольной улыбкой.
   – Ну как? – спрашивает Чура.
   – Все класс.
   Чура уходит. Бык садится к столу, достает пачку «Беломора» и вытаскивает одну папиросу.
   – Дай мне, – говорю я.
   – Ты ж не куришь.
   – Иногда.
   – Ссыканул немного, а?
   Он сует мне пачку. Я вытаскиваю беломорину, закуриваю. Джоник смотрит в окно, за которым ничего не видно: уже стемнело. Сердце бьется часто и сильно, стучит пульс, и снова хочется срать.
   – Кто первый, ты или я? – спрашиваю я Джоника.
   – Давай я.
   – Ладно.
   Чура приходит, Джоник встает.
   – Вон в ту дверь, – показывает Чура.
   Его долго нет. Минут пятнадцать, как ушел. Или двадцать. Или полчаса. Чура и Бык молчат. Видно, что они уже «хорошие». Блядь, как он долго. Скорее бы все это кончилось. И домой. Спать.
   Дверь открывается. Джоник. Я встаю. Прохожу через неосвещенную проходную комнату. В следующей комнате – кровать. И баба на кровати, под одеялом. Я ее узнаю: несколько раз видел на районе. Ей лет восемнадцать.
   Я говорю:
   – Привет.
   Она не отвечает и даже не смотрит на меня. Мебель в комнате древняя и обшарпанная, на стенках – какие-то дурацкие чеканки и картинки – все бедно и убого. Только на трюмо – дорогая, по виду, косметика, и на другой кровати валяется несколько нормальных шмоток – наверное, ее.
   – Хули целишься? – говорит она. – Времени мало. Снимай штаны.
   Я расстегиваю джинсы и подхожу. Хуй не стоит. Мне вообще не хочется ебаться. Хочется только срать. Я стою перед ней. Майка закрывает хуй.
   – Ты что, думаешь, я тебе буду дрочить? – говорит она. – Если хочешь, сам дрочи.
   – Не хочу. Я натягиваю трусы и джинсы. Застегиваю замок и пуговицу. Выхожу из комнаты.
   – Хули ты так быстро? – спрашивает Бык.
   Я молчу.
   – Что, не встал? Надо было задрочить, пока ждал. Вот что значит – первый раз. Ни хера не умеет.
   Хохочут все трое, но мне больше всех хочется въебать Джонику. На кухню выходит она.
   – Хули вы мне привели импотента?
   Все опять начинают хохотать.
   – А мы тебя что, не удовлетворили? – спрашивает Бык. – Вообще-то можем еще.
   Она похабно улыбается.
   Я вскакиваю, выбегаю из кухни, спускаюсь с крыльца, выхожу за калитку. Джоник догоняет меня.
   – Ладно, не злись.
   – Пошел ты на хуй.
   – Сам пошел.

Гопники

I

   Я, Вэк, Клок и Бык сидим на скамейке под навесом остановки. Много раз перекрашенная фанерная стенка в нескольких местах проломана – это пацаны показывали каратэ, – и на ней нацарапано «Рабочий – сила» и «Быра урод». Мы курим и плюем под ноги. Под скамейкой уже целая лужа слюней. Откуда-то выползает Жора. Это старый дурной алкаш, он шляется по району и собирает бутылки.
   – Жора, смотри – бутылка! – кричит ему Вэк. Под нашей скамейкой и правда валяется бутылка из-под пива. Вэк перед этим бросил туда бычок, а потом пустил сопли. Жора наклоняется, и Вэк несильно бьет его по жопе. Мы смеемся. Жора оборачивается:
   – Ты фашист.
   – Сам ты фашист.
   – Нет, это ты фашист. Ты… ты… ты меня обидел.
   – Лучше вали, пока по ебалу не получил. Что, отпиздим Жору? – Вэк смотрит на нас.
   – Давай, – говорю я, хоть особой охоты и нет, просто надоело уже сидеть. Скучно.
   Жора хочет сделать ноги, но видит, что поздно. Стоит и ждет, что будет. Из ноздри свисает сопля.
   – Может, не будем? Ну его на хер, – говорит Бык.
   Вэк не слушает, хватает Жору за куртку и бьет ему по носу, потом еще. Голова Жоры мотается, как мяч. Из носа течет кровь. Несколько теток и малых пацанов видят, что происходит, и отходят подальше от нас. Вэк отпускает Жору, и он падает. Мы с Клоком начинаем молотить его ногами. Жора пищит, как поросенок.
   – Давай обоссым его, – говорит Вэк.
   Я задираю куртку и расстегиваю ширинку.
   – Смотри, там – бабы, – говорит Клок.
   – По хую.
   Моя струя льется Жоре прямо на морду, он что-то шамкает разбитыми губами. Вэк тоже ссыт на него.
   – Что вы делаете, гады? – орет какая-то тетка.
   – Ничего.
   – Я сейчас милицию позову.
   – Зови.
   Тетка поворачивается и идет в сторону ментов-ки – это рядом.
   – Надо съябывать, – говорит Клок. Мы застегиваем штаны.
   – Зря вы его. На хуя ебанутых трогать? – говорит Бык.

***

   Наша классная – Сухая – оставляет меня после уроков, чтобы выебать мозги.
   – Можешь ведь учиться, но не хочешь. Ты паразит на теле Советской власти, которая семьдесят лет тебя кормит и одевает. Но для тебя еще не все потеряно. Ты еще только в восьмом классе. Пойми, ты мог бы хорошо закончить школу, поступить в институт, стать инженером. Зачем тебе эта компания двоечников? По ним тюрьма давно плачет, а ты сын нормальных родителей. С меня хватит этих гнилых базаров. Я иду к двери. Сухая загораживает дорогу:
   – Нет, я еще не все сказала.
   Я обхожу ее, открываю дверь и захлопываю ее прямо у Сухой перед носом.

***

   Сидим на остановке.
   – Э, Бык, ебаться хочешь? – спрашивает Вэк.
   – Отъебись.
   – Ну, скажи, хочешь или нет?
   – Счас ебну.
   – Чего ссышь? Скажи.
   – Не хочу.
   – Что, жопа болит, а?
   Мы все ржем. Бык несильно бьет Вэка в «солнышко». Они начинают махаться, но в шутку, не по-настоящему. Потом Вэк спрашивает меня:
   – А ты хочешь ебаться?
   – Хочу.
   – Ну, иди тогда жопу помой.
   Теперь уже они с Быком ржут, как гондоны.
   – А ты хочешь, Вэк? – спрашиваю я.
   – Ебать хочу, ебаться не хочу. Понял?
   Прибегают четверо малолеток – лет по двенадцать. У них разборки между собой. Трое начинают молотить четвертого. Он падает, и его стелят ногами.
   Вэк подходит к ним:
   – Э, э, э, что такое? – он говорит, типа какой-нибудь сраный учитель или мент. Пацаны останавливаются.
   – Заложил, – говорит один.
   – А-а-а. Тогда слабо бьете! – Вэк дает ему ногой в живот, и пацан начинает реветь на всю улицу, как будто ему тут яйца отрывают. – Ладно, пиздите дальше, только смотрите – здесь ментовка рядом, дружинники всякие ходят.

***

   – Хутэн морхэн! – орет Тамара, учиха по немецкому. Все встают за партами.
   – Зэтц ойсь. Айнэ минутэ усе видерхольт.
   Тамара – толстая и вонючая, как будто только что обосралась. Она всех в школе заебала своим немецким, но все учителя и даже завуч знают, что она дурная, и боятся ей что-нибудь сказать. Я ненавижу и немецкий и Тамару и никогда ничего не учу. Она ставит мне «три» потому что в классе есть вообще «нулевые», хуже меня – например, Бык.
   – Ну, что вы, неучи, думкопфы – как гулять, так сразу, а как работать, немецкий выучить, так ни хрена? Наставлю двоек за четверть, будете потом бегать жаловаться – плохая Тамара Ивиновна, а Тамара Ивановна не плохая, Тамара Иванов на хорошая, она вас, дебилов, уму-разуму учит.
   Пока все листают тетрадки, я нарочно смотрю в окно. Тамара замечает. – Гонцов, ком цу ды тафэль с домашней работой.
   Я беру тетрадку и иду к ее столу. – Где домашняя работа? – Нету. – Пересказывай текст. – Не выучил. – Зэйдысь, цвай.

***

   Дома мама ходит туда-сюда по комнате. Я сижу за столом и смотрю в окно.
   – Ну что это за наказание такое? Опять на работу звонила Вера Алексеевна. Говорила, что по немецкому двойка.
   – Тамара дура. Ты сама знаешь.
   – Не смей так говорить об учительнице. Я работаю с утра до вечера за копейки – пятьдесят получки, пятьдесят аванса, – а вы этого не цените, что ты, что он.
   – Папа тоже работает.
   – Замечательно. А где деньги?
   – Не знаю.
   – Вы с ним меня в гроб загоните скоро. Что это за жизнь?
   Я молчу. Она выходит на кухню.

***

   Физица заболела, и урока нет.
   – Пошли погуляем, – говорит Вэк. – Все, пацаны, пошлите. Хули вы тут будете сидеть? Идем я, Бык, Быра, Клок, Кощей и Куня. Отличник Егоров и остальные «примерные» остаются в классе с бабами. На боковом крыльце Вэк достает пачку «Столичных» и дает всем сигареты, даже Куне. Мы курим.
   – Ну что, давайте в жмурки поиграем? – спрашивает Вэк.
   – Ты что, охуел, мы что – первоклассники, бля? – говорит Клок. Вэк подмигивает ему, и он врубается. – Хотя, вообще, ладно, давай.
   – Куня, ты первый водишь, – говорит Вэк. – Давай сюда свой пионерский хомутик. Счас тебе глаза завяжем. Короче, за школу не забегать, туда только до забора и до турников.
   Он снимает Кунин галстук – с обгрызенными концами и обрисованный шариковой ручкой – и завязывает ему глаза.
   – Ну, давай, води.
   Все разбегаются, кроме Вэка и Клока. Я понял, что они задумали. Рядом с крыльцом – большая, еще не высохшая куча говна. Пока Куня ходит туда-сюда, выставив руки перед собой, Вэк берет с земли палку и начинает ковырять говно. Насадить его на палку не получается. На земле валяется чья-то тетрадка в зеленой обложке, и Вэк берет ее в руки и поднимает говно с земли. Он идет к Куне. Тот хватает его: «Есть!», а Вэк мажет ему говном руки, потом рот. Все ржут, Куня срывает галстук, плюется и плачет, размазывает по лицу слезы, слюни и мелкие кусочки говна.
   – Ты теперь говном помазанный, – говорит Клок. – Самый последний.
   – Он и так самый последний, а теперь вообще, – Вэк улыбается.
   Куня убегает, а мы садимся на крыльцо покурить. Вэк нюхает свои пальцы.
   – Бля, говном воняют. Я ведь бумажкой брал.
   – Ну, говно на то и говно, – говорю я. – Не трогай – вонять не будет, а раз тронул, будешь теперь ходить вонючий.
   – Ладно, не пизди.

***

   Мы с Вэком сидим на турниках на школьном дворе. Уже вечер. Светятся окна спортзала: там какой-то класс играет на физкультуре в волейбол. Вэк спрашивает:
   – Знаешь, какие бабы в классе уже ебались?
   – Ну, Лазаренко, может быть…
   – Нет, эта еще держится. А вот Анохина и Хмельницкая – эти да.
   – Откуда ты знаешь?
   – Старые пацаны рассказывали. Хмельницкая ходила с пацаном с Космонавтов, и они летом пошли в поход, и бабы и пацаны, и он там ей засадил. А Анохину хором отъебали. В деревне. Она там у бабы своей была летом, и там пацаны – лет по семнадцать, местные. Они бухали, потом видят – Анохина на велике рассекает. Схватили ее – и в баню. Но у них там что-то не получилось, хотели отпустить, а тут приходит еще пацан здоровый, основа местная, и уже вместе они ее протянули.
   – А она что?
   – Заяву написала. Сели пацаны. Суда еще не было, в октябре должен быть. А ей хули – пока была целка, такая примерная типа, а сейчас ебется с кем хочет.
   – Пиздишь.
   – Правда. Мне знаешь кто говорил – Гурон, он друг Обезьяны. Они к ней на Вонючке подвалили, но не пиздил, ничего такого, все по-хорошему. Договорились – и вперед. Даже Быра к ней и то подъябывался, но она ему не даст: он такой урод.
   – А ты сам не хочешь к ней?
   – Не-а. В своем классе нельзя ни с кем связываться. Привяжется – хуй потом отстанет. А вообще, все бабы – бляди и проститутки. Все хотят ебаться. Даже Карпекина. Просто боятся еще. А после школы ебутся за всю хуйню. Особенно студентки…
   – Да, говорят – студентки – самые ебливые. Вот бы снять одну…
   – Хуй тебе в рот, – говорит Вэк. – Они все с профессорами да с доцентами. Ты им на хер не нужен.
   – А типа ты нужен.

***

   Нас принимают в комсомол. Всех уже давно приняли, остались только я, Бык, Быра, Куня, Вэк и Клок – самые худшие по учебе или поведению. Первых приняли еще в седьмом, на 23 февраля, а других – надень рождения Лысого, на Первое мая и на Девятое мая.
   Мы впятером и еще трое пацанов из "а" класса – мы зовем их «алкаши» – сидим в коридоре под дверью пионерской комнаты. Нам раздали потертые книжечки – устав ВЛКСМ – и сказали вызубрить про «демократический централизм».
   Первым идет Вэк, минуты через три выходит.
   – Ну что?
   – Заебись. Приняли.
   – «Демократический централизм» спрашивали?
   – Спрашивали.
   – И ты рассказал?
   – Ага.
   Все заходят по очереди, и всех принимают. Я последний.
   За столом – мудак Неведомский из десятого "б", секретарь комитета комсомола школы, старшая пионервожатая – проститутка Элла и две десятиклассницы из комитета комсомола, которых Неведомский, наверное, ебет за всю хуйню.
   – Расскажи демократический централизм, – говорит одна и улыбается, потом смотрит в окно, как будто ее все заебало.
   – Демократический централизм – это…
   – Ладно, – говорит Неведомский. – Главное, чтобы к райкому выучил. Все, иди.

***

   Через неделю едем в райком. После второго урока нас отпустили домой переодеться в парадную форму, то есть надеть белые рубашки. Пионерских галстуков мы давно не носим, вместо них – обычные. Только Куня все еще таскает свой хомутик.
   До центра доезжаем на троллейбусе. У нас есть еще время, и мы гуляем по городу. В киоске возле ГУМа работает мужик с отвислой губой, по которой текут слюни. Все знают, что он – дебил.
   – Не продаст он тебе сигареты, – говорит Клок.
   – Увидишь. Этот всем продает. Ему все до жопы – он же ебанутый, – ржет Вэк. В киоске только «Астра» и «Прима».
   – Пачку «Астры», – Вэк сует в дырку жменю желтой мелочи.
   Продавец медленно считает копейки, вытаскивает откуда-то пачку и дает Вэку.
   – А у вас «Столичные» бывают? – спрашиваю я.
   – Бывают. Когда тебя бабы ебают, – мужик ржет. Мы тоже.
   – А «Космос»?
   – Приведи мне бабу с длинным хуем, тогда будет тебе «Космос».
   Мы все ржем, и мужик тоже. У него довольная рожа.
   По коридорам райкома бегают какие-то дядьки и тетки, а на каждом этаже – портрет Лысого в ободранной рамке. Мы спрашиваем у косоглазой вахтерши с медалями на кофте, где принимают в комсомол, и она говорит, что в четыреста тридцать втором кабинете. Под дверью уже сидят оба «алкаша».
   – Ну что? – спрашивает их Вэк.
   – Ничего. Ждем.
   Из кабинета выходит тетка:
   – Вы из семнадцатой? Заходите по одному.
   Я иду вторым, после Дрона из "а" класса. За столом кроме этой тетки еще одна.
   – Здравствуйте, – говорю я.
   – Здравствуй. Как фамилия?
   – Гонцов.
   – Демократический централизм учил?
   – Учил.
   Они смотрят друг на друга и смеются. Ясно, что им до жопы и централизм, и все остальное.
   Думают, наверное, только про то, чтобы побухать и поблядовать.
   – Школа одна из худших в районе, а как дрессировать, знают, – говорит вторая тетка.
   – Ладно, считай, что принят. Следующий.
   – А билет?
   – Билеты вам в школе выдадут. И значки тоже. Нам тут не до этого сейчас. Видишь, сколько вас? И с каждым про демократический централизм пока поговоришь…
   Обе снова хохочут.
   Я говорю «До свидания» и выхожу.

***

   После уроков играем на школьном дворе в футбол с седьмым "б". Они сильнее нас, хоть и младше: у них двое ходят в секцию и играли за сборную города. Мы проигрываем 6:7.
   Их лучший игрок Дуба ставит подножку Быку. Может быть, случайно. Бык падает, потом поднимается и идет на Дубу:
   – Хули ты делаешь?
   – Все было чисто. Ты сам упал.
   – Я тебе счас покажу «чисто». Ты меня сбил.
   Штрафной.
   – Никакого штрафного. Все было по правилам.
   – А если по ебальнику?
   – Ну, давай, рискни.
   Дуба еще и самый здоровый в своем классе и поэтому выделывается.
   – Давай по разам, – говорит Бык.
   – Давай.
   Мы все собрались вокруг и ждем, что будет. Бык бьет Дубу ногой по яйцам, и тот приседает. Бык хватает его за майку, поднимает и начинает молотить по морде – раз восемь.
   – Еще будешь? – спрашивает Бык.
   – Нет.
   Он с плачем уходит с поля.
   – Дуба, ты что – все? – спрашивают пацаны из их класса.
   – Все.
   Без Дубы они у нас хуй выиграют. Я перехожу из защиты в нападение, Бык ставит на ворота Егорова и тоже идет вперед. Мы забиваем четыре гола подряд и выигрываем 10:7.
   После игры все сваливают, а мы с Быком и Вэком остаемся тренироваться. Все по очереди становятся на ворота, а остальные бьют или разыгрывают комбинации. Потом залезаем на турники – покурить.
   На школьный двор приходят двое малых из второго класса. Оба в замызганных костюмах, грязные, воняют ссулями, один – косой, а второй пострижен налысо. Они стоят и смотрят на нас.
   – Оставьте добить, – говорит косой и показы вает на сигарету.
   – Я счас тебя самого добью. Пиздуй отсюда, – отвечает Клок.
   – Подожди, – говорит Вэк. – Э, малый, а хочешь, я тебе три целых сигареты дам? Иди сюда, не ссы. Поговорим.
   Он спрыгивает с турника, кладет ему руку на плечи и отводит в сторону. Что-то долго ему говорит, то со злобной рожей, то по-хорошему.
   – Э, идите сюда, – кричит нам Вэк и поворачивается ко второму малому: – А ты уебывай. Малый убегает.
   Вэк ведет нас и малого в угол школьного двора, за сарай.
   – Посмотрите там, чтоб никого, – говорит он, поворачивается к малому задом и снимает штаны.
   – Ну, давай, хули ждешь?
   Малый нагибается и лижет ему жопу.
   – Еще раз, и в самую дырку, – малый сует язык в жопу Вэка и сразу отскакивает, потом сплевы вает на траву.
   Вэк подтягивает штаны, достает из пачки три сигареты и дает малому:
   – Ну, держи. Заработал.
   Вэк улыбается. Малый берет сигареты и убегает.
   – Пусть бы он лучше у тебя отсосал, а, Вэк? – говорит Клок.
   – На хуй надо. А вдруг у него триппер?
   Уже темнеет, и мы идем по домам.

***

   Я, Вэк и Бык курим на заднем крыльце школы. Пасмурно и холодно.
   – Бля, пиздец, лето прошло, – говорит Бык.
   – А ты только заметил? Ну, ты и тормозной пацан, – Вэк хохочет.
   Бык ничего не отвечает, и Вэк продолжал его доебывать.
   – Бык, а Бык?
   – Что?
   – Пошли поссым.
   – Иди и поссы.
   – Одному неохота.
   – Ладно, пошли.
   – Пошли. Только я угощаю…
   – Ты когда-нибудь допиздишься.
   Подходит Клок.
   – Ну, как тетрадка? – спрашивает его Вэк.
   – Классно. Особенно этот рассказ, ну… где она с обезьянами и быками.
   – Сколько раз спустил, признавайся?
   Вэк ржет.
   – А что за тетрадка? – спрашиваю я.
   – Ну, обыкновенная тетрадка. С рассказами, – отвечает Клок. – Короче, там про то, как баба ебется. И со зверями всякими тоже.
   – А тетрадка твоя?
   – Нет, я сам у пацана взял. А ты что, тоже хочешь подрочить? – Вэк ухмыляется.
   – Не подрочить, а почитать.
   – Ладно, Клок вернет – тогда я тебе дам.
   – А ты вообще пробовал уже дрочить? – спрашивает у меня Бык.
   – Нет.
   – Не пизди. Все пацаны пробовали, – Вэк смотрит на меня и ждет, что я расколюсь. – Даже Кощей – пока операцию не сделали.
   – Какую операцию? Кастрировали?
   Бык ржет:
   – Охуенно кастрировали. Аппендицит.
   – И что, после аппендицита нельзя дрочить?
   – Можно, но не сразу. А то шов разойдется. Мне говорил один мужик – ему только сделали, и он дня через два сразу на бабу полез – на медсестру, прямо в больнице. Только засадил – и сразу, говорит, блядь, что-то лопнуло. Думал, уже хуй оторвался, а это только шов разошелся.
   – Пиздит он.
   – Не-а, это правда. Ладно, ты лучше колись, не верю, что не пробовал дрочить.
   – Можешь не верить. Пошел ты на хуй.
   – Сам пошел. А то дал бы тебе картинок.
   – Каких картинок?
   – Баб голых.
   – Покажи.
   – Зачем тебе, если ты не дрочишь?
   – Так, посмотреть.
   – Ладно, смотри.
   Он достает из кармана фотографии по размеру карт – это и есть карты, только перефотографированные. На одной баба стоит на коленях, раком, оттопырив жопу так, чтобы была видна дырка и черные волосы вокруг нее.
   – Заебись, правда? – спрашивает Бык. – Сра зу встает. Дать тебе до завтра, лысого погонять?
   – Это у тебя, наверное, лысый, а у меня все в порядке.
   – Ладно. Не хочешь, как хочешь.
   Он прячет карты.
   – Обезьяну знаете? Ну, это пацан из основных.
   Так ебется, что скоро импотентом станет, – говорит Вэк.
   – А что это? – спрашивает Бык.
   – А ты что, не знаешь?
   – Не-а.
   – А ты знаешь? – спрашивает Вэк у меня.
   – Знаю.
   – Ну, что это?
   – Это у кого не стоит.
   – Слушай, а что будет, если баба поебется с быком, кто у нее потом родится? – спрашивает Клок.
   – Голова от быка, остальное – как обычно, – говорит Вэк. – Мне говорили, на Космонавтах живет один пацан с головой от собаки, но его никто не видел.

***

   Перед физкультурой переодеваемся в спортивную форму. В раздевалке воняет потом, резиной, грязными носками и трусами. Вэк снимает штаны и остается в темно-синих семейных трусах. Спереди на них белые пятна засохшей малофьи.
   – Кого это ты ебал? – спрашиваю его я, хоть и так понятно, что никого, просто дрочил.
   – Как кого? Кощея.
   Все ржут. Кощей делает свирепую рожу, как будто счас кинется на Вэка, но все знают, что не кинется. Вэк – один из самых здоровых в классе, подтягивается пятнадцать раз и поднимает гирю на шестнадцать килограммов восемь раз. Чтобы подоебывать Кощея, Вэк вынимает свой хуй – а он у него большой – и проводит им по штанам Кощея.
   – Не ссы, Кощей, – говорит Быра. – Он же в трусы спускал.
   Все ржут.
   Кощей хватает свои шмотки и выходит из раздевалки.
   – Быра, мне сказали, у тебя маленький хуй, – говорит Вэк. – Покажи-ка нам свой корень жизни.
   Быра делает напряженную морду и продолжает расстегивать голубую рубашку.
   – Что, ссышь?
   – Просто ему стыдно показать своего лысого и маленького, – ржет Вэк.
   Быра краснеет.
   – Ну что, слабо показать свой такой вот? – Вэк разводит руки далеко в стороны.
   – Если б у Быры был хуй по колено, он бы носил безразмерные трусы, – хохочет Клок.
   – Ну, ладно, давай покажу, но только Вэку.
   Вэк с Бырой отходят в угол раздевалки, спинами к остальным, и Быра оттягивает резинку трусов.
   – Ну, какой у него? – спрашивает Бык.
   – Обыкновенный, не маленький, – отвечает Вэк. – Но почти лысый. Дадим на рассаду, а?
   На геометрии кто-то стучит в дверь класса.
   – Быркина можно на минутку?
   Это мамаша Быры, сильно накрашенная тетка. Она работает в школе завхозом.
   – Да, но только на минутку. Мы разбираем сложную тему, и он не поймет, если пропустит объяснение, – говорит Швабра, как будто верит что дебил Быра может понять хоть одну теорему. Быра медленно встает со своей первой парты и идет к двери.
   – Счас получит Быра пизды, – негромко говорит Вэк.
   Некоторые хохочут.
   – Тихо, ребята. Не надо отвлекаться, – говорит Швабра.
   Я прислушиваюсь к разговору за дверью: мне все слышно.
   – Меня опять твоя классная вызвала. Двойки, поведение неуд. Ты что, забыл, что мне обещал? Потом бабах и плеск и еще бабах.
   – Аи, блядь.
   – Я тебе дам, блядь. Хули ты не учишься?
   Бабах, плеск, бабах.
   Клок поворачивается ко мне и говорит:
   – А Бырина мамаша ничего. Вот ее бы выебать. Карпекина – она сидит за одной партой с Клоком – кривит губы.
   – Вообще у нее счас ебарь есть. Какой-то начальник с химзавода. Я его видел, – продолжает Клок.
   – А ты у Быры расспроси поподробнее. Он же, наверное, каждую ночь смотрит. И дрочит.
   Мы оба хохочем. Дверь открывается, входит Быра с красной мордой. Он молча идет на свое место и садится.

***

   Мы с Быком идем по его улице – грязь сплошная, никакого асфальта, как в деревне какой-нибудь задроченной. Бык сказал – давай не пойдем на географию, сходим ко мне, пожрем. Я был не голодный, но согласился.
   – Ты, наверное, минут сорок идешь до школы? – спрашиваю я.
   – Ни хера. Минут двадцать. Некоторым, бля, везет: дом через дорогу.
   Он имеет в виду меня.
   – Зато ко мне всегда прислать могут, если вдруг не приду, а к тебе – хуй: никто не найдет, заблудится, бля.
   Входим во двор. Гавкает облезлая дворняга на цепи. Мать Быка снимает с веревки заплатанный пододеяльник.
   – Мам, у нас пожрать что-нибудь есть?
   – Пожрать? Тебе только жрать. Я только на него работаю, а он еще друзей водит пожрать. Она – совсем старуха, лет пятьдесят или больше.
   – Я тебе говорила уже, чтобы никого не водил. Батька твой все водил друзей, все пили, пили, пока допился. Теперь ты – сначала пожрать, потом выпить, потом опохмелиться… Ладно, на кухне борщ, наливайте сами.
   – А что с твоим батькой? – спрашиваю я, когда мы заходим в дом.
   – Повесился. Пил две недели, не просыхал. Потом повесился на чердаке.
   – Давно?
   – В том году. Оно и хорошо. Если б не повесился, я бы его сам прибил. Он выебывался пьяный, ко мне лез, к мамаше.
   Бык наливает нам по тарелке борща и отрезает по куску хлеба. Мы торопливо хлебаем борщ, потом идем назад в школу.

***

   На остановке ко мне и Вэку подходят Клок с Быком и трое «старых» пацанов – Гриб, Обезьяна и Цыган. Гриба так зовут за толстые губы. Он раньше злился, потом привык. Обезьяна – урод и тоже раньше ненавидел свою кличку, но его все равно все так звали. А Цыган – из настоящей цыганской семьи, они живут недалеко от Быка.
   – Что, малые, капуста есть? – спрашивает Обезьяна.
   – Так, копейки.
   – Ну, рубля три наберете?
   – Если только два.
   – Ладно, два так два. Пошлите возьмем тогда, потом к нам в контору бухать. Какой класс – восьмой? Пора вам уже на своем районе, как свои… Это самое, скоро на сборы будете за район ходить.
   Подходим к магазину.
   – Бабок мало. Надо еще стрясти, – говорит Обезьяна. Мы становимся у входа. Гриб – впереди, остальные – немного в стороне, но так, чтобы было видно, что он с нами. Гриб останавливает какого-то малого:
   – Э, слышь, дай двадцать копеек.
   Малый смотрит на Гриба, потом на всех нас, вытаскивает из кармана монетку, отдает Грибу и бежит в магазин. Потом подходит Егоров из нашего класса.
   – Дай я сам с этим побазарю, – говорит Вэк – хочет повыделываться перед остальными.
   – Привет, Егоров. Дай двадцать копеек.
   – Не могу. Мне не хватит.
   – Дома скажешь – потерял по дороге.
   – Нет, не могу.
   – Ну, что-нибудь придумаешь.
   – Сказал же: не могу.
   – Что ты с ним возишься? – Цыган подходит поближе. – Ты что, малый, пиздюлей захотел?
   – Давай отпустим его, – говорит Клок. – Он с нашего класса. Отличник. Списать дает, если что.
   – С вашего класса? Отличник? Ладно, пусть идет.
   Цыган дает ему ногой под зад: несильно, «просто так».
   Минут за десять натрясаем рубля два мелочи и подходим к очереди за чернилом. Обезьяна видит знакомого пацана впереди и отдает ему деньги.
   – В очередь, – говорит какой-то мужик. Обезьяна не отвечает.
   – Я кому сказал – в очередь.
   Мужик – невысокий, лысый, в синей поношенной куртке.
   В это время пацан уже передает Обезьяне пять бутылок чернила. Мужик смотрит на это и подходит к Обезьяне:
   – Ты что, самый главный здесь?
   – Да.
   Мужик хватает Обезьяну за куртку. Цыган сзади бьет его ногой в бок, и он падает. Несколько мужиков в очереди поворачиваются и смотрят на нас, но молча. Мужик с трудом поднимается и что-то бурчит под нос, вроде «Мы еще встретимся».

***

   «Контора» – в подвале пятиэтажки. В ней два старых дивана с вылезшими пружинами и несколько деревянных ящиков вместо стола. В углу, на резиновых ковриках, которые, наверное, спиз-дили из школьного спортзала, лежат разборные гантели, гири по шестнадцать килограммов и самодельная штанга. На стенах – фотографии Беланова, Заварова, Платини, Сократеса и группы «Модерн токинг».
   – Ну как, заебись у нас? – спрашивает Обезьяна. – Вы уже почти что свои пацаны, так что будь те как дома…
   – Но не забывайте, что в гостях, – говорит Цыган и начинает ржать, типа сказал что-то смешное.
   Мы застилаем ящики газетами, а Обезьяна достает четыре немытых стакана.
   – Жратва от вчерашнего осталась? – спрашивает Гриб.
   Обезьяна копается в углу:
   – Есть еще сало и немного хлеба.
   – Заебись.
   Разливаем «чернило». Стаканов на всех не хватает, они достаются Обезьяне, Грибу, Цыгану и Вэку.
   – А остальные – второй заход, – говорит Гриб.
   – Ну, за вас, малые. Чтоб наш район всегда был самым здоровым в городе.
   Они чокаются, выпивают, закусывают черствым хлебом, отламывая от буханки, и салом. Бык берет стаканы, наливает себе, мне и Клоку. Пьем, не чокаясь.
   – Ну как твой старый, пишет? – спрашивает Цыган у Вэка.
   – Редко.
   – Сколько ему еще сидеть?
   – Летом должен прийти.
   – Если не добавят, – хохочет Цыган.
   – Ты там не был, так не пизди, – говорит Гриб. – А я по малолетке протянул полтора года.
   В зоне не так уж хуево, только что баб нет. Зато там – закон, а тут, блядь, хуй проссышь. Коммунисты, похуисты, Горбатый. Сделали бы закон, как на зоне… Ладно, пора наливать.
   Тут же наливают по второй. Пьем, как и прошлый раз, по очереди. Закуска уже закончилась. От «чернила» голова становится тяжелее, а верхняя губа приятно немеет.
   – Вы, малые, уже почти что свои, – голос у Обезьяны слегка изменился, стал каким-то глухим. – Так что вам пора уже начинать за район ездить. Вообще, давно уже пора. Я вон с шестого класса езжу. Вы не ссыте. Если что, поможем там.
   – По ебалу получить, – всовывается Цыган.
   – Ладно, не пугай их. Свои пацаны все-таки.
   – Слушайте анекдот, – говорит Гриб. – Сделали в политбюро музыкальный туалет и мужика по садили, чтоб музыку включал. Приходит Громыко срать – ну, мужик ему сразу «Модерн Токинг», первый альбом. Громыко посрал, потащился, вы ходит довольный. Потом приходит… Ну, как его…
   – Черненко, – подсказывает Цыган.
   – Какой, на хуй, Черненко? Этот умер давно – хуесос паршивый. А, вспомнил. Рыжков! Ну, мужик ему «Джой» заделал – Рыжков посрал, тоже доволь ный выходит. Потом приходит Горбатый. Мужик думает – а что ему поставить? И поставил ему гимн Советского Союза. Выходит Горбатый злой весь, а мужик спрашивает – что такое, Михаил Сергеевич? А Горбатый ему и говорит: пошел ты на хуй, мудак. Я из-за тебя первый раз в жизни стоя посрал.
   Все смеются, кроме Быка.
   – Ну, вы ему скажите следующий раз, когда смеяться надо, – говорит Гриб.
   Разливаем и допиваем оставшееся «чернило».
   – Ну, короче, вы поняли, – говорит Обезьяна. – Готовьтесь на сбор. И когда капуста есть, приходите сюда: бухнем.

***

   Я, Вэк, Клок и Куня пришли на физкультуру раньше всех и стоим в «предбаннике», где двери в спортзал, в нашу и женскую раздевалки. Куня никогда не переодевается на физкультуру в раздевалке – боится, что сделают темную. У него под школьной формой всегда, даже в мае, надет облезлый синий спортивный костюм, и он просто снимает пиджак, рубашку и штаны и бросает на подоконник в «предбаннике». Иногда это его не спасает: все равно затаскивают в раздевалку и мучают.
   Дверь женской раздевалки приоткрыта: еще никто не пришел. Вэк выглядывает из двери и говорит нам: – Жупченко идет. Давай ее защупаем, пока никого нет. Куня, на шухер.
   Куня выходит из «предбанника» в коридор, и входит Жупченко – некрасивая и толстая, в тапках со стоптанными задниками и спортивных штанах под платьем. Она идет мимо нас к своей раздевалке, заглядывает туда. Вэк подходит к ней сзади и хватает за жопу.
   – Э, ты что, сдурел? – она оборачивается.
   Мы с Клоком подскакиваем и все вместе волочем ее в раздевалку. Жупченко брыкается и орет. Вэк двумя руками держит ее за сиськи, я тоже стараюсь схватиться, но не получается, потому что и Клок сует руки, и мы мешаем друг другу. Тогда я задираю ей платье, чтобы залезть в трусы. Она орет еще громче, но моя рука уже у нее в трусах, и я трогаю пизду – сначала волосы, а потом что-то мягкое. В этот момент Куня орет:
   – Лиза.
   Мы выскакиваем из женской раздевалки в свою, но Жупченко успевает дать мне оплеуху. В нашей раздевалке я спрашиваю Вэка: – А она не заложит? Он хохочет:
   – Ну, и что она скажет? Меня пацаны зажимали? За сиськи щупали?
   Мы с Клоком тоже хохочем.
   Потом я иду в туалет. На этом этаже рядом с нашим и бабским есть специальный, учительский. Он открыт. Я захожу в него и закрываюсь изнутри. Я нюхаю пальцы, которыми трогал Жупченко. Запах немного похож на мазь Вишневского, которой мне мазали нарыв на плече. Или это и была мазь Вишневского, у нее, там? У меня встает, и я начинаю дрочить. Получается очень быстро, и малофья брызгает прямо на стену. Я вытираю хуй носовым платком и выхожу. Возле двери стоит молодая учительница, из первого или второго класса.
   – Ты что, не знаешь, что это учительский туалет? – спрашивает она.
   Я молча прохожу мимо нее и думаю – интересно, заметит она соплю малофьи на стене или нет?

***

   Всех пацанов забрали с уроков и повезли в военкомат – проходить медкомиссию. Мы стоим в коридоре в очереди к психиатру: все в трусах и с медицинскими картами. Дверь в кабинет открыта, и слышно, как врачиха спрашивает у Быка:
   – Что тяжелее, килограмм железа или килограмм ваты?
   – Железа.
   – Почему?
   – Ну, железо тяжелее ваты.
   – А сколько будет пятью девять?
   – Сорок пять.
   – А шестью восемь?
   – Сорок восемь.
   – А семью девять?
   – Шестьдесят четыре… Нет, шестьдесят пять…
   – Ладно, можешь идти.
   Она что-то пишет в его карте. Покрасневший от натуги Бык выходит из кабинета, и туда заходит Клок.
   – Что, засадила тебя на таблице умножения? – спрашивает Вэк. – Покажи, что она написала – что умственно отсталый?
   Мы все смеемся, даже Куня – в «семейных» трусах на два размера больше, чем надо, тощий, бледный, с синяками на плечах.
   – А ты хули смеешься? – Бык бьет его кулаком в живот. Куня приседает и плачет.
   – Мальчики, потише, – говорит врачиха. – Вы же мешаете мне работать. Ведите себя как следует.

***

   – Деньги есть? – спрашивает у меня Клок после третьего урока.
   – Рубль.
   – А дома кто?
   – Никого.
   – Пошли на точку, купим вина, а потом бухнем у тебя.
   – Давай. А геометрия?
   – Ну ее на хуй. Не пойдем.
   – Ладно.
   Забираем куртки в гардеробе и идем сначала в пятиэтажку рядом с моей. Между первым и вторым этажом вся стена в надписях: «Пять лет прошло – немалый срок, вставай за хэви-метал рок», Accept, HMR, AC/DC.
   – Что это за металлисты такие? – спрашиваю я.
   – Не знаю. А тебе что, металл нравится?
   – Нет.
   – И мне нет. Ненавижу весь рок, особенно тяжелый.
   Клок звонит в обитую дерматином дверь на третьем этаже. Открывает тетка с седыми растрепанными волосами, в синем грязном халате, из-под которого торчит ночная рубашка.
   – Одну чернила, – Клок дает ей деньги. Тетка уходит и приносит бутылку «Агдама». Я сую ее в сумку, между учебниками и тетрадями.
   – А где она берет чернило? – спрашиваю я на улице.
   – В винно-водочном. Она там всех знает, раньше работала, пока не поперли за пьянку. Дает им рублей двадцать или пятьдесят в месяц.
   – А проверки там разные?
   – Хули проверки? Дадут проверяющему бутылку шампанского и коньяка какого-нибудь – и все заебись.

***

   Мы курим на крыльце школы, прямо под окнами директорского кабинета. Выскакивает Гнус – директор. Все успеваем затушить сигареты, кроме Вэка. Он особо и не торопится.
   – А ну-ка пошли со мной, – говорит ему Гнус.
   Вэк нагло улыбается, делает затяжку и бросает бычок под ноги.
   – А ну-ка подбери.
   Вэк медленно, как старый дед, нагибается и берет бычок двумя пальцами.
   – Теперь положи в урну – и со мной.
   Вэк возвращается минут через пятнадцать. Мы все это время ждем за углом.
   – Ну что?
   – Ничего. Гнус совсем оборзел. Надо ему ебальник разрисовать.
   – Что, пиздил тебя? – спрашивает Бык.
   – Да.
   – По морде?
   – По морде и в живот. Потом вытащил ключи и начал сюда совать, типа мучить, – он показывает пальцами под подбородком.
   – Ему самому так делали, наверное, – говорю я. – Он же в интернате учился.
   – Откуда ты знаешь?
   – Так, кто-то говорил.
   Я не хочу говорить, что про это мне рассказала мама.
   – Ну что, отпиздим Гнуса? – Вэк смотрит на всех так, как будто все соссали и только один он смелый.
   – А если ментам сдаст? – спрашивает Бык.
   – А как он узнает – кто? Мы вечером, когда темно. И переоденемся, чтобы не узнал. Накинем мешок на голову, насуем и съебемся.

***

   Вечером Гнус – в шубе из искусственного меха, черной кроличьей шапке и с обшарпанным дипломатом – идет от школы к остановке. Мы втроем – я, Вэк и Бык – выскакиваем из-за деревьев и сбиваем Гнуса с ног. Дипломат отлетает метров на пять. У всех у нас шапки натянуты до подбородка, чтобы не было видно лиц. Я надеваю Гнусу на голову мешок, и мы втроем начинаем пинать его ногами, стараясь попасть по морде, по яйцам или в живот.
   – А-а-а! Помогите! Милиция! – орет Гнус.
   Народу вокруг нету, но все равно надо уходить. Я дергаю Быка за рукав – мы договорились не разговаривать, чтобы Гнус не узнал по голосам. Бык толкает Вэка, и мы отваливаем.

***

   На следующий день я и Вэк курим на заднем крыльце и издалека видим, как Гнус идет от остановки. В черных очках. Вэк улыбается:
   – Значит, наставили Гнусу фиников, раз очки надел, да?
   – А если узнает?
   – Не ссы, не узнает. Ладно, все это херня. Вот сегодня дискотека в клубе. Будет большой сбор. Я пойду, а ты?
   – Не знаю.
   – Поехали, надо начинать за район лазить. А то познакомишься с бабой, и что ты ей скажешь? Что ты на своем районе нулевой? Что за район не ходишь? Что в основе друзей нет?
   – Ладно.
   – Надо Быку сказать и Клоку. А Быру позовем?
   – Давай позовем. Только думаешь – он поедет?
   Вечером на остановке собралось человек пятьдесят пацанов – от восьмиклассников до «старых», которым уже по восемнадцать и даже больше.
   – Короче, едем до площади Гагарина, потом пешком в клуб, – говорит Обезьяна. – Не разделяемся, все вместе.
   В троллейбусе становимся сзади, а кто не поместился, толпятся в проходах. Цыган громко пердит и орет:
   – Пожар!
   Остальные тоже пердят. Какая-то тетка на сиденье зажимает нос.
   Потом все закуриваем. Народа кроме нас в троллейбусе мало. Некоторые оборачиваются, но рыпаться боятся.
   – Слушайте анекдот, – говорит Цыган. – Короче, приехал Горбачев в гости к Рейгану, идут они по городу, Рейган все ему показывает, хуе-мое. Тут негритос какой-то стоит, жвачку жует, потом вы плюнул, а Рейган ее – в карман. Горбачев спрашивает – на хуя? А Рейган говорит – мы их на гондоны переделываем и к вам отправляем. Потом Рейган приехал к Горбачеву, ну и то же самое, короче. Ходят они, все смотрят. Под кустом мужик с бабой ебутся, мужик гондон выбросил, а Горбачев поднял – и в карман. Рейган, типа, спрашивает – зачем? Как зачем, мы их на жвачки переделываем и к вам в Америку отправляем.
   Все опять хохочут, кроме Быка. Он смотрит на остальных, потом тоже смеется.
   – Ну что, боишься? – спрашивает у меня Клок.
   – Ну, так. Первый раз все-таки.
   – Не ссы. Надо же начинать. А ты, Вэк, боишься?
   – Пошел ты в пизду.
   – Сам пошел.
   Приехали. Всей толпой вываливаем из троллейбуса и идем к клубу. На площади перед клубом уже стоит какая-то «банда» – человек пятьдесят.
   – Это ленинцы, – говорит Обезьяна. – Готовьтесь. Будем пиздиться.
   Мы идем прямо на них и орем: «Ну что, готовьтесь», «Счас вам пиздец», «Ленинцы-хуенинцы».
   Когда подходим близко, начинается мочилово. Мне кто-то бьет ногой по почкам, я падаю и получаю еще раз – но несильно – по спине. Вскакиваю на ноги и начинаю махаться с каким-то маленьким толстым «ленинцем». Рядом Вэк ногами добивает другого «ленинца» – его сбил с ног Цыган. На Клока напали сразу двое, и он отмахивается от них.
   – Менты! – кричит кто-то. Визжит сирена.
   – Все, мир! Стелим ментов! – кричит Обезьяна.
   – Хорошо, ладно! – говорит высокий здоровый пацан-"ленинец", их «основа».
   Менты выскакивают из «бобика». Один орет:
   – Ну-ка, быстро разойтись, что такое?
   – Сзади заходите! Окружаем ментов! – кричит Обезьяна.
   К «бобику» со всех сторон бегут пацаны. Мент тянется к кобуре, потом убирает руку и лезет обратно в машину. За дверь уже схватились, не давая ему ее закрыть.
   – Заводи, еб твою мать! – кричит мент. – А ты вызывай подкрепление!
   Водитель пытается завестись. Дверь отламывается, и руки тянутся к менту. Он выхватывает пистолет и направляет на нас.
   – Назад, блядь, пидарасы. Убью, на хуй!
   – Ни хуя себе, а я думал, у него там тряпки, – говорит Цыган. Видно, что он на самом деле удивлен.
   Толпа отступает.
   – Заводи ты, еб твою мать!
   «Бобик» заводится, но ехать некуда – со всех сторон машину окружает толпа пацанов. «Ленинцы» перемешались в ней с нашими – «рабочими».
   – Бей им окна, блядь! – орет Обезьяна.
   – Я тебе разобью счас. Хуярь по толпе, давиих, на хуй! – говорит мент водиле.
   «Бобик» трогается. Несколько человек выскакивают прямо из-под колес. Со всех сторон по машине молотят кулаками и ногами, стекло в боковой двери разбивается.
   – Вам пиздец! – кричит мент. Мы хохочем. Машина вырывается из толпы, несколько человек бегут за ней.
   – Ладно, до следующего раза, – говорит «ленинский» основа Обезьяне.
   – До следующего.

***

   – Ну, бля, класс! – говорит Вэк. – Заебись ментов попугали. И ленинцев тоже.
   Мы едем в троллейбусе домой. Многие пацаны еще остались в городе – «поснимать» баб или просто погулять, а мы втроем едем домой, потому что Быку надо домой к девяти.
   – Я ему прямого – он на жопу. Тогда я ногами начинаю стелить – по морде ему и в нос – пусть знает, как на Рабочий залупаться.
   – Лежачего нельзя бить. Некрасиво, – говорит Бык.
   – Не пизди. Это тебе не дома, это за свой район. Он упал – если не добить, кого-нибудь за ногу схватит – и сразу постилка.
   – Все равно так нельзя. Некрасиво.
   – Да не пизди ты. Красиво, некрасиво…
   – А Быра хули не пришел? – спрашиваю я.
   – А это ты у него спроси, – отвечает Вэк. – Может, соссал.
   Выходим из троллейбуса. На остановке стоит малый из нашей школы – учится классе в шестом, наверное.
   – Счас я с ним поговорю, – говорит Вэк.
   – Да ладно, не трогай его, – Бык хочет схватить Вэка за руку, но тот увертывается.
   – Малый, привет. Дай-ка копеек.
   – Нету.
   – А если найду?
   – А где ты найдешь, если у меня их нету?
   – Малый, ты много на себя берешь. Я могу и не понять.
   Малый смотрит на Вэка, но не испуганно, а злобно. Видно, он пацан заебистый.
   – Малый, ты чего-то не понял?
   – Отстань.
   – Что? – Вэк бьет его кулаком в нос. Капля крови вытекает у малого из ноздри и падает на его светлую куртку. Вэк дергает его за руку, сбивает с ног. Малый плачет. Вэк бьет его ногой в живот и отходит.
   – Зря ты его, – говорит Бык. – Он тебе ничего не сделал. Тем более, свой малый со своего района.
   – Что ты мне целый день мозги ебешь? – кричит Вэк. – Счас тебе точно въебу.
   – Попробуй.
   – И попробую.
   – Ладно, успокойтесь, – говорю я и становлюсь между ними.
   Они злобно смотрят друг на друга, но драку не затевают.

***

   На «трудах» работаем в слесарной мастерской: выпиливаем самопальные гаечные ключи, которые Клим – учитель – потом продаст автобусному парку. Он говорит, что за эти деньги ученики будут ездить на экскурсии, но до сих пор никто еще никуда не съездил.
   Как обычно, Клим, дав задание, уходит в свой кабинет.
   – Начинай! – кричит Вэк. Все хватают напильники и молотят ими по верстакам. Вбегает Клим – маленький, толстый и лысый.
   – Вы что, охуели, блядь? Класс идиотов!
   В руке у него резиновая дубинка – «палочка-выручалочка», вроде ментовской, только помягче. Клим бьет ею по голове первого попавшегося – Быру. Остальные хохочут и перестают стучать молотками.
   – Все. Не занимайтесь хуйней. Работайте, – Клим выходит.
   – Хули ты смеялся? – Быра поворачивается к Куне.
   – Все смеялись.
   – Мало ли, что все? А ты хули смеялся?
   – Ладно, не трогай его, – говорит Бык. – Все смеялись.
   – А ты не пизди.
   – Что?
   – Что слышал.
   – Э, Быра, ты что, охуел?
   – Быра, пойдешь с Быком по разам? – спрашивает Вэк.
   Бык подходит к Быриному верстаку. Все остальные смотрят на них.
   – Ну что, будешь? – снова спрашивает Вэк.
   – Нет, не сегодня. Голова болит.
   – Соссал! – кричит Вэк. – Все слышали? Быра с Быком соссал по разам.
   – Ничего я не соссал.
   Быра неожиданно дает прямого Быку в нос, хочет добавить, но Бык увертывается. Оба выскакивают в проход между верстаками.
   – Куня, на шухер! – командует Вэк, и тот бежит к дверям.
   Бык с Бырой махаются на равных. Бык немного выше и чаще бьет ногами. Быра хватает его за ногу и хочет повалить, но Бык несколько раз молотит его по морде. Быра отпускает ногу и останавливается.
   – Ну что? Еще будешь? – спрашивает Вэк.
   – Нет.
   – Молодец, Бык, – говорит Вэк и хлопает его по плечу. Быра выходит из мастерской.
   На втором уроке, после перемены, Куня обзывается на Кощея. Они – самые дохлые в классе – Куня последний, а Кощей предпоследний, но Кощея трогают меньше, потому что он псих и может как нечего делать засандалить молотком или стулом по голове. У него есть брат, который отсидел по два года в первом, втором и третьем классе и ушел в армию после восьмого. Куня никогда ни на кого не обзывается, кроме Кощея: остальных он боится. Кощей берет молоток и замахивается на Куню. Все перестают работать и смотрят, что будет.
   – Ебни ему, Кощей, – говорит Вэк.
   В мастерской тихо, и слышно, как что-то хрустит в голове Куни, когда Кощей бьет по ней молотком. У Куни течет кровь, и он падает. Кощей бьет еще два раза и опускает молоток. Лицо у него становится белым, как огрызок мела у Клима на столе. Он, наверное, сам неслабо соссал.
   Бык подходит к нему и вырывает молоток. Кощей не сопротивляется.
   В мастерской воняет говном.
   – Смотрите, Кощей обосрался, – говорит Быра.
   Входит Клим:
   – Почему не работаете? Что за хуйня?
   Замечает Куню.
   – Что с ним?
   – Поскользнулся, и на него сверху молоток упал. И напильник.
   – Вы что, охуели? «Скорую» вызывать. Скорей. Егоров, беги в канцелярию, звони.
   – Он что, еще и обосрался? – Клим нюхает воздух.
   – Нет, это Кощей обосрался, – говорит Вэк. – Его в столовой отравили.
   – Ну-ка домой, обмываться.
   Кощей выбегает из мастерской.
   – А остальные работать – хули вы стоите?

***

   Курим в туалете. Начались морозы, и на крыльце уже особо не покуришь. Бык одновременно срет, а я и Вэк читаем надписи на стенах.
   – «Лена Стоянова еще девочка. Кот», – читает Вэк. – Ну, это он, наверное, ее и ебал.
   Кот на год старше нас и с этого года учится в тридцать втором «училе», а Стоянова раньше была с ним в одном классе, и сейчас – в девятом. Ничего «пила», за ней многие бегают.
   В туалет заходит малый – класс четвертый или пятый. У самых малых – свой туалет на первом этаже. Он смотрит на нас и начинает расстегивать штаны. Бык в это время вытирает жопу тетрадным листом в клеточку.
   – Ты что, малый, в школу ссать ходишь? – спрашивает Вэк.
   Малый повернулся и смотрит на него. Ясно, что он соссал.
   – А на хуя ты тогда ссышь здесь? – Вэк хохочет.
   Он положил сигарету на подоконник и. расстегивает штаны. Малый в это время уже застегивает ширинку. Вэк подходит к нему сзади и ссыт на штаны, оставляя темные пятна. Малый плачет и идет к двери.
   – Куда? – говорит Вэк. – Ты еще не покурил.
   Он берет с подоконника свою сигарету, затягивается и выпускает дым прямо на малого, потом еще.
   – Теперь можешь идти.
   Малый выскакивает из туалета.
   – Зря ты его обоссал, Вэк, – говорит Бык. – Ну, обдуть дымом – ладно, а обоссывать на хуя?
   – На хуя ты его защищаешь? – говорит Вэк. – Он что, твой брат или друг?
   – Нет, так просто.

***

   В гардеробе после уроков к нам с Вэком подходит Быра.
   – Слышь, пошлите сегодня ко мне, у меня самогонка есть.
   – А дома кто? – спрашивает Вэк.
   – Только баба. Но она мешать не будет.
   – Ладно.
   Одеваемся и идем к его пятиэтажке рядом со школой.
   – Это ты, Сярхей? – спрашивает баба, когда
   Быра отмыкает входную дверь.
   – Да, я. Тихо ты.
   Мы входим в узкую прихожую. В ней воняет гуталином и пылью.
   – Пошли на кухню.
   Быра достает зеленую бутылку 0,7 мутной самогонки, заткнутой газетой, кусок сала, полбулки хлеба и три соленых огурца.
   – Сярхей, а хто это с тобой?
   – Тихо ты. Кто надо. Не мешай.
   Быра закрывает кухонную дверь.
   – Она заебала уже. Мамаша ее прописала, что бы двухкомнатную получить. У нее раньше дом в деревне был. Продали. Гарнитур мамаша купила. Польский.
   Быра разливает самогонку по стаканам, нарезает хлеб и сало.
   – Ну, будем, – говорит Вэк.
   Чокаемся и выпиваем.
   – Ты что, правда, Анохину выебал? – спрашивает Вэк.
   – Да, три раза. Летом еще.
   – Где?
   – Да здесь.
   – А баба?
   – А хули баба? Сидела в своей комнате.
   – Может, еще скажешь, Анохина целка была?
   – Нет, не целка.
   – И как все было?
   – Ну как. Пришли, вмазали, музон там, хуе-мое, разделись, потом…
   – А как ты добазарился?
   – Ну как. Говорит – пошли музон послушаем, у меня темы классные есть.
   – А она?
   – Давай, пошли.
   – А что сейчас?
   – Что сейчас?
   – Больше не дает?
   – Если захочу, то даст.
   В кухню входит Бырина баба. Она в деревенском разноцветном платке.
   – Ай-яй-яй. Такие маладыя – и уже пьють.
   – Иди отсюда, не мешай.
   – Усе матке скажу.
   – Ну скажи.
   – А мне можно? Тридцать капель?
   – Можно, только потом вали отсюда и не мешай. Быра наливает ей в свой стакан самогонки, от резает хлеба и сала.
   – Ну, спасибо, унучык, – баба выпивает самогонку, закусывает.
   – Ну все, теперь иди.
   Баба выходит.
   Быра наливает всем по второй. Выпиваем.
   – А ты не пиздишь? – спрашивает Вэк.
   – Про что?
   – Насчет Анохиной. А если мы у нее спросим?
   – Ну спрашивай.
   – Алкаголики, еб вашу мать, – слышится голос бабы из комнаты. – Ня вучацца, а только пьють. Алкаголики, пьяницы.
   – Заткнись! – кричит ей Быра.
   – А ты на миня ня крычы. Мой дом продали – это счас мой дом.
   – Заткнись ты, сука.
   – А ты так со мной не разговарывай. Гауно ты ящо.
   – Ты счас допиздишься.
   – А ты не пугай бабу старую. Не надо меня пугать.
   – Нет, я счас встану – и пиздец тебе.
   – А я тебя не боюсь.
   – Ну все. Счас тебе пизда будет.
   Быра вскакивает и бежит в комнату. Слышно, как он дает своей бабе оплеухи, потом возвращается на кухню.
   – Ну давайте допьем.
   Он разливает остатки самогонки. Допиваем.
   – Ну, так что насчет Анохиной? Давай поспорим, что ты ее не ебал?
   – Зачем мне с тобой спорить?
   – Значит, пиздишь.
   – Нет.
   – Ладно, кончай приебываться, – говорю я. Не хватало еще, чтобы они тут драку устроили. – Ебал, не ебал – тебе какая разница?

***

   Наталья, учиха по рус-лит, злится с самого начала урока.
   – Наверное, муж недоебал, – шепчет мне Бык.
   – Ну ты бы помог, – отвечаю я.
   Про нее много разговоров насчет этого. Она еще молодая по сравнению с остальными – лет 27 или 28, не больше. Что у нее за муж, конечно, никто не знает. А злая она почти всегда. Ненавидит нашу школу и всех нас. Постоянно орет на нас: «Что вы за идиоты такие, что за дебилы? Пролетарии недоделанные, вот что значит рабочий район. Одно скотовье».
   Она вызывает Куню, который уже недели две как выписался из больницы. Он выходит к доске в своем грязном костюме, с немытыми ушами и торчащими на голове «петухами».
   – Ну, что ты нам сегодня расскажешь интересного и глубокомысленного о проблеме героя в «Евгении Онегине»? – спрашивает Наталья.
   Класс смеется. Куня морщит подбородок, как будто сейчас заплачет, потом поворачивается к классу жопой и несколько раз громко пердит.
   – Вот вам, вот вам! – кричит он и выбегает за дверь.
   Все хохочут, Наталья зажимает нос и тоже хохочет.
   – Я думала, такое только в анекдотах бывает, – говорит она. – Ладно, продолжаем урок. Шмаров – к доске.

***

   – Давайте Куню завафлим сегодня, – предлагает Вэк перед физкультурой. Мы только что пришли в раздевалку.
   – Что, по-настоящему? – Бык тупо смотрит на него.
   – Ну, а хули? Смотреть на него? Он же чмо, самый последний.
   – Таких лучше вообще не трогать, – говорит Бык.
   – А ты не защищай, не надо. Решили дать ему за щеку, значит, дадим.
   Вэк выходит из раздевалки в предбанник. Куня уже снял штаны и пиджак и остался в своем спортивном костюме. Штаны заправлены в носки, и носки натянуты почти до колена. Кеды он, наверное, забыл дома, потому что остался в своих рваных тапках.
   Вэк хватает его за плечи и тащит в раздевалку. Куня цепляется за батарею. Подскакивает Быра и бьет Куню кулаком в живот. Вдвоем они втаскивают его в раздевалку и закрывают дверь.
   – Ты что, по правде хочешь? – спрашивает Клок. – Думаешь, он у тебя будет сосать?
   – Не будет – заставим! – Вэк ржет. Они с Бырой сажают Куню на скамейку, Клок хватает его за ноги, а Вэк начал расстегивать свои штаны.
   – Кощей! На шухер! – кричит Клок. Обычно на шухер ставят Куню, но раз он «занят», приходится идти Кощею. Он с недовольной рожей выходит в «предбанник».
   Кроме нас в раздевалке еще несколько пацанов – Егоров и «примерные», но они переодеваются и в нашу сторону не смотрят, чтобы, если что, сказать, что ничего не видели.
   Вэк вынимает хуй и подносит к губам Куни. Тот хочет отвернуться, но Быра дает ему по челюсти.
   – Будешь сосать? – спрашивает Вэк.
   Куня мотает головой. Быра еще раз бьет его в челюсть.
   – Тогда обоссы его хотя бы, – говорит Клок.
   Вэк улыбается, и из его хуя начинает литься струя мочи – прямо на голову Куни. Клок с Бырой отскакивают, чтобы не попало на них. Куню теперь никто не держит, и он выскакивает из раздевалки. Вэк подтягивает штаны. – Жалко, что не взял.
   – Следующий раз я его… это… Хорошо? – спрашивает Быра.
   Никто ему не отвечает.

***

   Воскресенье. Я сижу дома и от нечего делать смотрю со своими какую-то ерунду по телевизору. В дверь звонят, и я иду открыть. Это Бык с Вэком, оба пьяные.
   – Привет, мы бухло принесли.
   Я закрываю за собой дверь и выхожу на лестничную площадку.
   – Вы что, ебанулись? Сегодня же воскресенье, у меня все дома.
   – А-а, – недовольно бурчит Бык.
   – Хуй на, – говорит Вэк. – Ты же говорил – у него свободная хата.
   – Ну, я думал…
   – Ладно, вынеси хоть пожрать. А сигареты есть?
   – Нету.
   – Ну тогда хоть спичек и газету.
   – Ладно.
   Я возвращаюсь в квартиру.
   – Кто это? – спрашивает мама.
   – Это ко мне.
   – Так впусти своих друзей, что они будут под дверью стоять?
   – А куда я их впущу, на кухню, что ли?
   – А хоть и на кухню.
   Я отрезаю на кухне немного хлеба и сыра, беру с табуретки старую газету, потом коробок спичек с полки и незаметно прохожу через комнату.
   – Что это ты взял? – спрашивает мама.
   – Так, ничего.
   Выхожу на площадку. Бык ссыт, повернувшись к перилам. Его струя льется на нижние площадки.
   – Ты что, охуел? – говорю я. – А если соседи?
   – Я их в жопу выебу.
   – Своих будешь ебать, а эти настучат моим, по том придется разъебываться.
   Бык стряхивает капли со своего хуя. Я только сейчас замечаю, какой он у него маленький, намного меньше, чем мой. Я думал, такие только у детей бывают. Я даю Вэку сыр, хлеб и газету со спичками. Бык забирает газету, отрывает кусок и сворачивает самокрутку без табака, поджигает и сует себе в рот. Мы с Вэком хохочем.
   – Это ты так куришь? – спрашивает Вэк.
   – Ну, а хули? У тебя что, сигареты есть? -
   – Хуй, завернутый в газету, заменяет сигарету.
   Газета у тебя уже есть, только хуя не хватает.
   – Ну ладно, я пошел, – говорю я.
   – А ты что, с нами не бухнешь?
   – Как я бухну? Мои же дома – сразу засекут.
   – Ну оденься, пошли, типа, погуляем.
   – Неохота, такой мороз.
   – Ну ладно, давай.
   – Давай.

***

   – Пять минут на подготовку, – говорит Синиц-кая. Она ведет у нас «Основы Советского государства и права». Потом берет в рот дужку своих очков и начала лизать ее, перелистывая журнал.
   Синицкая ставит много двоек, и ее боятся. Все сидят, уткнувшись в учебники. Она еще некоторое время лижет дужку, л истает журнал, потом говорит:
   – Так, первый вопрос. Судебная система Советского государства. Так… так… так… Быркин.
   Быра медленно выходит к доске, поворачивается к классу и смотрит в пол.
   – Ну, включай звук, а то видимость есть, а изображения нету, – говорит Синицкая. – Форма не соответствует содержанию: на вид – нормальный ученик, в костюме, с галстуком, все как положено, – она улыбается, показывая три золотых зуба вверху, – А вот содержание… Содержания пока не вижу. Быра что-то мычит.
   – Ну выучил или нет? – спрашивает Синицкая.
   – Нет.
   – Садись. Два.
   Быра идет на свое место, бурча под нос:
   – Дура, проститутка, бля.
   – Ты у меня там еще побубни, – говорит Синицкая. – Будешь иметь бледный вид и макаронную походку.
   – Пошла на хуй, дура, – громко говорит Быра, но Синицкая не слышит или притворяется, что не слышит.
   – Как по улице ходить в шапке, натянутой на глаза, так это он может, – говорит Синицкая.
   Все пацаны на Рабочем, в том числе я и Быра, уже недели две как натягиваем свои шерстяные шапки низко на глаза. Как это началось и кто первый придумал – уже никто не помнит. Просто так все на Рабочем ходят – и все.
   – А вы ведь даже не знаете, почему так носят и откуда это пошло, – продолжает Синицкая. Все радуются, потому что если она начинает учить нас жить, то это надолго и может уже никого не спросить. – Это все оттуда, с Запада. Но там так носят шапки, чтобы показать, что они не хотят видеть ужасы буржуазной действительности. А у нас-то действительность социалистическая, здесь ужасов никаких и в помине нет. Есть отдельные недостатки, но мы с ними обязательно справимся. А вообще, скажу вам не как учительница, а просто, по-человечески, – Синицкая снова улыбается и – блестит золотыми зубами, – Остерегайтесь всего этого западного, иностранного. Вот у моих соседей дочка купила майку на барахолке, надела, а кто-то увидел и говорит: а ты знаешь, что на ней написано? Это же плохое слово, и значит, что ты и есть это плохое слово. Вот.

***

   Перед Восьмым марта в школе вечер, потом будет дискотека. Я, Клок и Быра курим у входа, а мимо нас прут накрашенные и начесанные бабы из восьмых, девятого и десятого классов.
   – Вот, бля, намазались, суки, – Быра злобно смотрит на них, потом с громким звуком харкает себе под ноги.
   Подходит Вэк.
   – А где Бык? – спрашивает у него Клок.
   – Дома. Говорит – не пойдет: надеть нечего.
   – Сам дурак. Надо было покупать джемпер у Цыгана за тридцать. Поношенный, но еще ничего. Ну, пусть сидит теперь дома, хуй дрочит.
   Вчетвером проходим внутрь. Петруха – «дежурный учитель», придурок и кретин – косо смотрит на нас. Бык пару месяцев назад заехал ему пару раз в грудняк: слишком много брал на себя, не нравилось ему, что курим в туалете. Но сейчас он нам хер что сделает: мы – из восьмого, имеем право прийти на дискотеку.
   Клок заходит поссать в туалет на втором этаже, и мы ждем его на лестнице. Наверху, на площадке третьего, стоят Сухая и Ленина Сергеевна – завуч. Они нас не замечают.
   – Безобразие это, конечно, – говорит Ленина. – Буржуазная музыка, да еще вдобавок и на иностранном языке. О чем поют – мы не знаем. В зале практически темно…
   – И не говорите. Дали свободу, что называется, – подлизывает ей задницу Сухая. – «Темнота – друг молодежи». Это же надо додуматься до такого!
   – А если сейчас свет включить, разойдутся по углам, будут стоять, надувшись, а потом кто-ни будь в районе бумагу накатает – не организовываем культурный отдых учащихся. Они сейчас все ушлые стали. Вон, написали же анонимку в районо на Клима Яковлевича – матом ругается, часто выходит куда-то во время урока. Потом вы яснилось, что это Букаев из восьмого "а" написал. И что вы думаете – извинился он? Ничего подобного. «Я и под своей фамилией могу это повторить», – говорит. В результате – проверка приезжала, осматривали мастерские, нашли нарушения. Ну, сами знаете, есть еще слабые места у нас, но у кого их нет? Представляете, как мне трудно было все это дело… ну, так сказать, чтобы все было нормально…
   – Да, представляю.
   – Так что, свет сейчас так просто не включишь. Вы уж, будьте добры, следите, чтобы все было нормально, а если заметите, что что-то явно не то, то можно и свет включить.
   – Хорошо.
   Вэк выходит из туалета, и мы все вместе поднимаемся по лестнице.
   – Здравствуйте, Вера Алексеевна, – слишком весело и громко кричит Вэк.
   – Здравствуйте, ребята, – отвечает Классная без улыбки. Как же, мы – «нежелательный элемент» на дискотеке, от нас только и жди что не приятностей.
   Свет в зале выключен, только моргают четыре фонаря цветомузыки – красный, зеленый, синий и желтый. Играет «Модерн токинг» – третий альбом, песня «Луи-Луи». Народ танцует, собравшись в кружки человек по пять-шесть.
   – Пошли бухнем, – говорит Вэк. – Клок пузырь самогона где-то надыбал.
   Мы смотрим на Клока. Он довольно улыбается.
   – А чего сразу не сказал?
   – Чтоб слюной не захлебнулись.
   Мы опять спускаемся вниз, выходим на улицу и заворачиваем за угол школы.
   – Закуски нет, надо голову нюхать, чтоб потом не шлифануть, – говорит Вэк.
   Делаем по глотку, потом нюхаем головы друг друга.
   – У меня еще одеколон есть, – Клок показывает маленький пузырек. – Так что, если кому мало…
   – Ты что, серьезно? – спрашиваю я.
   – Не-а, – ухмыляется он. – Я пока не ебанулся – одеколон пить. Вот намазаться можно, чтоб запаха не было.
   – Ну, на хуй, – говорит Вэк. – Подумают еще – и правда одеколона напились.
   – А может, выпьем его? – спрашивает Быра.
   – Хочешь – пей, – говорит Вэк.
   Возвращаемся в школу, снова заходим в акто вый зал.
   – Ну что, пошли танцевать? – спрашивает Быра.
   – Нет, давай посидим сначала, – отвечает Вэк.
   Деревянные стулья с откидными сиденьями сдвинуты к стенам, и на них сидят несколько баб. Среди них – накрашенная Анохина в джинсовой юбке. Волосы начесаны и залиты лаком. Быра подсаживается к ней и начинает что-то трындеть. Она – явно без охоты – отвечает. Быра говорит что-то еще, встает и возвращается к нам.
   – Ладно, давайте лучше танцевать, – говорит он.
   – Что, опять послала? – Вэк смотрит на него и ржет. Мы тоже.
   – Пошли танцевать, хули мы стоим, как лохи? – говорит Клок.
   Встаем в круг. Сейчас играет первый альбом «Модерн токинга», песня «Ю май хо, ю май со». Потом ставят «медляк», и мы садимся на стулья.
   После «медляка» снова встаем подрыгаться. В середине по залу идет какая-то тусовка. Некоторые перестают танцевать. Мы подходим поближе, посмотреть, что там такое.
   Гриб пиздит какого-то «старого» мужика – ему лет двадцать пять, усатый. Подскакивает Обезьяна и тоже несколько раз дает ему по морде. Мужик падает.
   Включается свет, приходят Ленина и Сухая. Мужик сидит на полу и вытирает рукавом кровь из носа. Цыган подходит к Ленине:
   – Ленина Сергеевна! Он сам виноват. Вязался к нашим девушкам. А все из-за чего – пускают кого попало на дискотеки. Надо только учеников и бывших учеников, чтоб пример показывали, – он громко смеется.
   – Ладно, Остапчук. Ты бы уж лучше помолчал – нашелся мне тут пример. Бывшим ученикам на дискотеках тоже делать нечего. Как ты сюда прошел?
   – Места надо знать, Ленина Сергеевна, места надо знать.
   – Отведите его в туалет, пусть умоется, – она показывает на мужика.
   Он поднимается и сам выходит из зала.
   – Кто это? Ты его знаешь? – спрашиваю Вэка.
   – Да. Это сестроеб Куцого. Я его пару раз видел на районе.
   Свет потушили, и дискотека продолжается. Опять «медляк» – «Тайм» Скорпионсов.
   – Ну пошли кого-нибудь пригласим. Хули сидеть? – говорит Вэк.
   Я рассматриваю толпу в поисках нормальной бабы, чтоб пригласить. Всех самых красивых уже пригласили. Недалеко стоит Кнопка из нашего класса, и я подхожу к ней.
   – Привет. Можно тебя пригласить?
   – Привет. Можно.
   – Я, правда, не очень умею.
   – Ну и я не очень. Не бойся.
   Она прижимается ко мне, но грудей я не чувствую, только лифчик, твердый какой-то. Танцевать медляки я вообще не умею. Мы топчемся, переминаясь с ноги на ногу.
   – Ты меня веди, – говорит Кнопка.
   – Куда?
   Она смеется.
   – Так говорят, когда танцуют. За собой веди, чтобы я делала шаги за тобой.
   – А, понятно.
   Мы топчемся так до конца медляка – мне показалось, что он длился минут десять.
   – Спасибо, – говорит Кнопка. Я улыбаюсь. Думаю, что если бы она не была такой мелкой и некрасивой, то, может быть, можно было бы… Иду искать своих. Бык сидит на стуле в углу.
   – Ну, как Кнопка?
   – Как, как? Я, может быть, первый раз в жизни с бабой танцевал.
   – Так я и спрашиваю – как?
   – Никак. Я же не умею.
   – Ну позажиматься все равно можно. Правда, у Кнопки там ничего нет.
   – А видел, какую пилу Клок снял? Не с нашей школы. Курить пошли.
   – А Вэк?
   – Тоже курит, наверное. Подошел к какой-то козе, а она его послала, как щенка. Ну, он психанул и ушел.
   – А ты?
   Бык не отвечает.
   Приходят Вэк и Клок с какой-то накрашенной бабой в облегающих джинсах. Ей на вид лет семнадцать или даже больше.
   – Знакомьтесь, – говорит Клок. – Это Люда. А это Андрей, Вова и Саша.
   – Очень приятно, – говорит она блядским голосом и улыбается.
   – Ну, мы пошли танцевать, – говорит Клок.
   – Присоединяйтесь, мальчики, – говорит она, повернувшись к нам, и они уходят, взявшись за руки.
   – Нашла, бля, мальчиков, – говорит Вэк. – Хотя пила нич