Берджесс Энтони - Заводной апельсин

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

-- Ну, что же теперь, а? Компания такая: я, то есть Алекс, и три моих

druga, то есть Пит, Джорджик и Тем, причем Тем был и в самом деле парень

темный, в смысле glupyi, а сидели мы в молочном баре "Korova", шевеля mozgoi

насчет того, куда бы убить вечер--подлый такой, холодный и сумрачный зимний

вечер, хотя и сухой. Молочный бар "Korova" -- это было zavedenije, где

давали "молоко-плюс", хотя вы-то, бллин, небось уже и запамятовали, что это

были за zavedenija: конечно, нынче ведь все так скоро меняется, забывается

прямо на глазах, всем plevatt, даже газет нынче толком никто не читает. В

общем, подавали там "молоко-плюс" -- то есть молоко плюс кое-какая добавка.

Разрешения на торговлю спиртным у них не было, но против того, чтобы

подмешивать кое-что из новых shtutshek в доброе старое молоко, закона еще не

было, и можно было pitt его с велосетом, дренкромом, а то и еще кое с чем из

shtutshek, от которых идет тихий baldiozh, и ты минут пятнадцать чувствуешь,

что сам Господь Бог со всем его святым воинством сидит у тебя в левом

ботинке, а сквозь mozg проскакивают искры и фейерверки. Еще можно было pitt

"молоко с ножами", как это у нас называлось, от него шел tortsh, и хотелось

dratsing, хотелось gasitt кого-нибудь по полной программе, одного всей

kodloi, а в тот вечер, с которого я начал свой рассказ, мы как раз это самое

и пили.

Карманы у нас ломились от babok, а стало быть, к тому, чтобы сделать в

переулке toltshok какому-нибудь старому hanyge, obtriasti его и смотреть,

как он плавает в луже крови, пока мы подсчитываем добычу и делим ее на

четверых, ничто нас, в общем-то, особенно не понуждало, как ничто не

понуждало и к тому, чтобы делать krasting в лавке у какой-нибудь трясущейся

старой ptitsy, а потом rvatt kogti с содержимым кассы. Однако недаром

говорится, что деньги это еще не все.

Каждый из нас четверых был prikinut по последней. моде, что в те

времена означало пару черных штанов в облипку со вшитой в шагу железной

чашкой, вроде тех, в которых дети пекут из песка куличи, мы ее так

песочницей и называли, а пристраивалась она под штаны как для защиты, так и

в качестве украшения, которое при определенном освещении довольно ясно

вырисовывалось, и вот, стало быть, у меня эта штуковина была в форме паука,

у Пита был ruker (рука, значит), Джорджик этакую затейливую раздобыл, в

форме tsvetujotshka, а Тем додумался присобачить нечто вовсе паскудное,

вроде как бы клоунский morder (лицо, значит), -- так ведь с Тема-то какой

спрос, он вообще соображал слабо, как по zhizni, так и вообще, ну, темный, в

общем, самый темный из всех нас. Потом полагались еще короткие куртки без

лацканов, зато с огромными накладными плечами (s myshtsoi, как это у нас

называлось), в которых мы делались похожими на карикатурных силачей из

комикса. К этому, бллин, полагались еще галстучки, беловатенькие такие,

сделанные будто из картофельного пюре с узором, нарисованным вилкой. Волосы

мы чересчур длинными не отращивали и башмак носили мощный, типа govnodav,

чтобы пинаться. -- Ну, что же теперь, а?

За стойкой рядышком сидели три kisy (девчонки, значит), но нас,

patsanov, было четверо, а у нас ведь как -- либо одна на всех, либо по одной

каждому. Kisy были прикинуты дай Бог -- в лиловом, оранжевом и зеленом

париках, причем каждый тянул никак не меньше чем на трех- или

четырехнедельную ее зарплату, да и косметика соответствовала (радуги вокруг

glazzjev и широко размалеванный rot). В ту пору носили черные платья,

длинные и очень строгие, а на grudiah маленькие серебристые значочки с

разными мужскими именами -- Джо, Майк и так далее. Считалось, что это

mallshiki, с которыми они ложились spatt, когда им было меньше четырнадцати.

Они все поглядывали в нашу сторону, и я уже чуть было не сказал (тихонько,

разумеется, уголком rta), что не лучше ли троим из нас слегка porezvittsia,

а бедняга Тем пусть, дескать, отдохнет, поскольку нам всего-то и проблем,

что postavitt ему пол-литра беленького с подмешанной туда на сей раз дозой

синтемеска, хотя все-таки это было бы не по-товарищески. С виду Тем был

весьма и весьма отвратен, имя вполне ему подходило, но в mahafshe ему цены

не было, особенно liho он пускал в ход govnodavy. -- Ну, что же теперь, а?

Hanurik, сидевший рядом со мной на длинном бархатном сиденье, идущем по трем

стенам помещения, был уже в полном otjezde: glazzja остекленевшие, сидит и

какую-то murniu бубнит типа "Работы хрюк-хряк Аристотеля брым-дрым

становятся основательно офиговательны". Hanurik был уже в порядке, вышел,

что называется, на орбиту, а я знал, что это такое, сам не раз пробовал, как

и все прочие, но в тот вечер мне вдруг подумалось, что это все-таки подлая

shtuka, выход для трусов, бллин. Выпьешь это хитрое молочко, свалишься, а в

bashke одно: все вокруг bred и hrenovina, и вообще все это уже когда-то

было. Видишь все нормально, очень даже ясно видишь -- столы, музыкальный

автомат, лампы, kisok и malltshikov, -- но все это будто где-то вдалеке, в

прошлом, а на самом деле ni hгепа и нет вовсе. Уставишься при этом на свой

башмак или, скажем, на ноготь и смотришь, смотришь, как в трансе, и в то же

время чувствуешь, что тебя словно зашкирку взяли и трясут, как котенка.

Трясут, пока все из тебя не вытрясут. Твое имя, тело, само твое "я", но тебе

plevatt, ты только смотришь и ждешь, пока твой башмак или твой ноготь не

начнет желтеть, желтеть, желтеть... Потом перед глазами как пойдет все

взрываться -- прямо атомная война, -- а твой башмак, или ноготь, или, там,

грязь на штанине растет, растет, бллин, пухнет, вот уже- весь мир, zaraza,

заслонила, и тут ты готов уже идти прямо к Богу в рай. А возвратишься оттуда

раскисшим, хныкающим, morder перекошен -- уу-ху-ху-хуууу! Нормально, в

общем-то, но трусовато как-то. Не для того мы на белый свет попали, чтобы

общаться с Богом. Такое может все силы из парня высосать, все до капли. ---

Ну, что же теперь, а? Радиола играла вовсю, причем стерео, так что golosnia

певца как бы перемещалась из одного угла бара в другой, взлетала к потолку,

потом снова падала и отскакивала от стены к стене. Это Берти Ласки наяривал

одну старую shtuku под названием "Слупи с меня краску". Одна из трех kisok у

стойки, та, что была в зеленом парике, то выпячивала живот, то смова его

втягивала в такт тому, что у них называлось музыкой. Я почувствовал, как у

меня пошел tortsh от ножей в хитром молочишке, и я уже готов был изобразить

что-нибудь типа "куча-мала". Я заорал "Ноги-ноги-ноги! " как зарезанный,

треснул отъехавшего hanygu по чану или, как у нас говорят, v tykvu, но тот

даже не почувствовал, продолжая бормотать про "телефоническую бармахлюндию и

грануляндию, которые всегда тыры-дырбум". Когда с небес возвратится, все

почувствует, да еще как!

-- А куда? -- спросил Джорджик. -- Какая разница, -- говорю, -- там

glianem -- может что и подвернется, бллин.

В общем, выкатились мы в зимнюю необъятную notsh и пошли сперва по

бульвару Марганита, а потом свернули на Бутбай-авеню и там нашли то, что

искали, -- маленький toltshok, с которого уже можно было начать вечер. Нам

попался ободранный starikashka, немощный такой tshelovek в очках, хватающий

разинутым hlebalom холодный ночной воздух. С книгами и задрызганным зонтом

подмышкой он вышел из публичной biblio на углу, куда в те времена нормальные

люди редко захаживали. Да и вообще, в те дни солидные, что называется,

приличные люди не очень-то разгуливали по улицам после наступления темноты

-- полиции не хватало, зато повсюду шныряли разбитные malltshipaltshiki

вроде нас, так что этот stari профессор был единственным на всей улице

прохожим. В общем, podrulivajem к нему, все аккуратно, и я говорю:

"Извиняюсь, бллин".

Глянул он на нас этак puglovato -- еще бы, четверо таких ambalov, да

еще откуда ни возьмись, да с ухмылочками, но ничего, отвечает. "Я вас

слушаю, -- говорит, -- в чем дело? " -- причем этак зычно, учительским

тоном: пытается, значит, представить, будто он и не puglyi вовсе. Я говорю:

-- Вижу вот книжонки у тебя под мышкой, бллин. Редкостное, можно

сказать, удовольствие в наши дни встретить человека, который что-то читает.

-- Да ну, -- сказал он, весь дрожа. -- Неужто? Впрочем, да, да. -- А

сам все смотрит на нас, на одного, другого, в глаза заглядывает, уже стоя

посередине этакого улыбчивого аккуратного квадрата.

-- Ага, -- говорю. -- Очень было бы интересно глянуть, бллин, если

разрешишь, конечно, что это у тебя за книжки такие. Больше всего на свете

люблю хорошенькие чистенькие книжки.

__ Чистенькие? -- удивился он. -- Хм, чистенькие. -- и тут Пит хватъ у

него из-под мышки всю его drebedenn и скоренько нам раздал. Каждому по

книжке досталось, кроме Тема. Та, что оказалась в руках у меня, называлась

"Введение в кристаллографию", я раскрыл ее и говорю: "Здорово, первый сорт",

а сам страницы листаю, листаю. И вдруг говорю таким голосом раздраженным;

-- Эт-то еще что такое? Гадкое слово, мне на него и глядеть-то стыдно.

Ох, разочаровал ты меня, братец, ох, разочаровал!

-- Но где? -- засуетился он. -- Где? Где? -- Ого, -- вступил Джорджик,

-- вот уж где грязь так грязь! Вот: одно слово на букву "х", а другое на

"п". -- У него была книга под названием "Загадки и чудеса снежинок".

-- Надо же, -- присоединился к нам и balbesina Тем, глядя через плечо

Пита и, как всегда, perebarstshivaja. -- И впрямь, все как по нотам: и чего

куда, и на картинке показано. Слушай, -- говорит, -- да ты же просто грязный

kozlina!

-- И это в таком почтенном возрасте, ай-яй-яй, -- заговорил снова я,

принимаясь рвать попавшую мне в руки книгу пополам, а мои друзья занялись

тем же с остальными книгами, а особенно старались Тем с Питом, вдвоем

расправляясь с "Ромбоэдрическими структурами". Stari intell сразу в kritsh:

"Они не мои! Хулиганство! Вандализм! Это муниципальная собственность! " --

или что-то вроде. Попытался даже вроде как вырвать книги у нас из рук, но

это уж вовсе была hohma.

-- Что ж, придется тебя, братец, проучить, -- сказал я. -- Достукался.

-- Причем оказавшийся у меня в руках учебник был переплетен очень крепко,

нелегко было устроить ему razdryzg -- еще бы, книга была старая, выпущенная

во времена, когда все делали очень добротно, вроде как не на один день, но я

все же выдирал из нее страницы, комкал и осыпал ими starikashku, они

кружились и летали в воздухе, словно огромные снежинки, при этом мои друзья

делали то же самое, и только Тем просто плясал вокруг и кривлялся -- клоун и

есть клоун.

-- Вот тебе, вот тебе, -- приговаривал Пит. -- Получай под расписку,

погань, грязный порнографист!

-- Поганое ты otroddje, padia, --- сказал я, и начали мы shustritt. Пит

держал его за руки, а Джорджик раскрыл ему пошире pastt, чтобы Тему удобней

было выдрать у него вставные челюсти, верхнюю и нижнюю. Он их швырнул на

мостовую, а я поиграл на них в каблучок, хотя тоже довольно крепенькие

попались, гады, из какого-то, видимо, новомодного суперпластика. Kashka

что-то там. нечленораздельное зачмокал -- "чак-чук-чок", а Джорджик бросил

держать его за gubiohi и сунул ему toltshok кастетом в беззубый rot, отчего

kashka взвыл, и хлынула кровь, бллин, красота, да и только. Ну, а потом мы

просто раздели его, сняв все до нижней рубахи и кальсон (sfaryh-staryh; Тем

чуть bashku себе на них глядя не othohotal), потом Пит laskovo лягнул его в

брюхо, и мы оставили его в покое. На заплетающихся ногах он пошел прочь --

мы ему не очень-то сильный foltshok сделали, -- только все охал, не понимая,

где он и что с ним, а мы похихикали tshutok и прошлись по его карманам, пока

Тем выплясывал вокруг с замызганным зонтиком, но в карманах мы мало чего

обнаружили. Нашли несколько старых писем, из которых некоторые, написанные

еще в шестидесятых, начинались с "милый мой дорогой" и всякой прочей driani,

еще нашли связку ключей и старую пачкающуюся авторучку. Старина Тем прервал

свою пляску с зонтиком и, конечно же, не выдержал -- принялся читать одно из

писем вслух, вроде как чтобы показать всей пустой улице, что он умеет

читать. "Мой дорогой, -- начал он своим писклявым голосом, -- пока тебя нет

со мной, я буду все время о тебе думать, а ты не забывай, пожалуйста,

одевайся потеплее, когда выходишь из дому вечерами". Тут он выдал gromki

такой smeh -- "ух-ха-ха-ха" -- и притворился, будто вытирает этим письмом

себе jamu.

-- Ну ладно, -- сказал я. -- Завязываем, бллин. В карманах брюк у

starikashki нашлось немного babok (денег, стало быть) -- не больше трех

hrustov, так что всю его melotshiovku мы раскидали по улице, потому что все

это было курам на смех по сравнению с той капустой, что распирала наши

карманы. Потом мы разломали зонтик, всем тряпкам и одежде устроили razdryzg

и разметали их по ветру, бллин, и на том со старым kashkoi-учителем было

покончено. Конечно, я понимаю, то был вариант, так сказать, усеченный, но

ведь и вечер еще только начинался, так что никаких всяких там

иззи-винни-ненний я ни у кого за это не просил. "Молоко с ножами" к тому

времени как раз начинало чувствоваться, что называется, budle zdraste.

На очереди стояло сделать смазку, то есть слегка разгрузиться от

капусты, тем самым, во-первых, обретя дополнительный стимул, чтобы triahnutt

какую-нибудь лавочку, а во-вторых, купив себе заранее алиби, и мы пошли на

Эмис-авеню в пивную "Дюк-оф-Нью-Йорк", где не бывало дня, чтобы в закутке не

сидели бы три или четыре babusi, lakafa помойное пиво на последние грошовые

остатки своих ГП (государственных пособий). Тут мы уже выступали этакими

pai-malltshikami, улыбались, делали благовоспитанный zdrastiпg, xoтя старые

вешалки все равно от страха были в отпаде, их узловатые, перевитые венами

rukery затряслись, расплескивая пиво из стаканов на пол.

-- Оставьте нас в покое, ребятки, -- сказала одна из них, вся такая

морщинистая, будто ей тысяча лет, -- не трогайте бедных старух. -- Но мы

только зубами блесь-блесь, расселись, позвонили в звонок и стали ждать,

когда придет официант. Он явился, нервно вытирая руки о грязный фартук, и мы

заказали себе четыре "ветерана", а "ветеран" -- это в те времена был такой

коктейль очень модный из рома и шерри-бренди, а еще некоторые любили

добавить туда сок лайма--тогда это называлось "канадский вариант". А я и

говорю официанту:

-- А ну-ка, обслужи babushek по полной программе. Всем по двойному

виски и еще дай им чего-нибудь взять с собой. -- Я вывалил из кармана на

стол весь свой запас deng, и трое моих друзей сделали то же самое -- ох,

времена были! В общем, появились на столе у регеpuglyh старых вешалок

стаканы с горючкой, а они сидят ни живы ни мертвы и не знают, чего сказать.

Насилу одна из них выдавила: "Спасибо, ребятки", но по ним было видно:

смекнули уже, что тут дело нечисто. Ладно, выдали мы им, по бутылке

"Янк-Дженерал" -- коньяка, значит, причем это уже с собой, а я еще дал deng,

чтобы им с утречка принесли на дом по дюжине пива, а они, дескать, пусть

только свои voniutshije адреса рассыльному оставят. Потом на оставшуюся

капусту мы скупили в zabegalovke все пироги, крекеры, бутерброды, чипсы и

шоколадки, и все это тоже для старых кочерыжек. Потом говорим: "Stshias

вернемся", и под бормотанье старых куриц -- мол, спасибо, ребятки, дай Бог

вам здopoвья, мальчики -- мы уже пошли на выход без единого цента deng в

карманах.

-- Ну и ну, прям что в самом деле какие-то мы dobery, -- сказал Пит.

Причем явно наш темный Тем ни в зуб ногой не vjezzhajet, но он помалкивал,

чтобы мы не назвали его лишний раз glupym и bezmozgiym. Ну и пошли мы тут же

за угол на Эттли-авеню, там в тот час еще работала лавка, где продавали

сласти и tsygarki, Мы сюда уже месяца три как не заходили, на улице было

тихо, пустынно -- ни милисентов с автоматами, ни всяких там патрулей

ополчения, которые в те дни все больше по ту сторону реки сшивались. Надели

мы маски -- тогда это было новшество, чудненькие такие, в самом деле

baldiozhno сделаны в виде лиц всяких исторических персонажей (когда

покупаешь, тебе в магазине сразу и фамилию его говорят), так что я был

Дизраэли, Пит был Элвис Пресли, Джорджик был Генрих VIII, а Тем был поэт по

имени П. Б., Шелли; маски были просто otpad: волосы и всякое такое, и еще

специальная пластмассовая штучка приделана -- дернешь, и вся fignia тут же

скатывается трубочкой, чтобы, когда дело сделано, спрятать в сапог; в общем,

надели и втроем вошли. Пит остался снаружи па striome -- не то чтобы это так

уж нужно было, просто на всякий роzharni. Очутившись в лавке, мы тут же

бросились к Слаузу -- он там хозяином был, толстый такой kashka с пивным

брюхом, который сразу все ponial и кинулся к себе в контору, где у него был

телефон, а может даже и хорошо смазанная шестизарядная pushka. Тем лихо

перемахнул прилавок, взметнув ворох пачек с куревом, которые с треском

ударили в большой плакат, на котором какая-то kisa демонстрировала

покупателям zuby и grudi для рекламы очередной марки mahry. Все, что можно

было vidett потом, это единый ком, в который сплелись старина Тем и Слауз,

покатившиеся за штору в подсобку. Потом можно было только slyshatt хрипы и

удары за шторой, грохот падения каких-то vestshei, ругань, а потом звон

стекол: дзынь-ля-ля! Мамаша Слауз, жена хозяина, так и замерла, словно

примерзла к полу за прилавком. Ясно, что, дай ей волю, она сразу подымет

kritsh -- убивают, мол, и тому подобный kal, поэтому я скоренько заскочил за

прилавок, sgrabastal ее и тоже смял в ком, ощутив в ноздрях vonn ее

парфюмерии, а под руками ее трясущиеся обвислые grudi. Я зажал ей rot своей

grablei, чтобы она не bazlala на весь белый свет о том, что ее грабят и

убивают, но эта подлая swnka так укусила меня за ладонь, что я сам испустил

дикий kritsh, а потом уже и она завопила на всю вселенную, призывая ментов,

то есть милисентов. В общем, пришлось выдать ей toltshok гирей от весов, а

потом поработать над ней ломиком, которым они ящики распечатывали, и тут уж

она как миленькая заплясала под красным флагом. Поваляли мы ее по полу,

shmotki, конечно, на ней vrazdryzg, но это уж так, dlia baldy -- и slegontsa

попинали govpodavami, чтобы прекратила свой kritsh. А когда я увидел, как

она лежит, выкатив наружу grudi, я еще подумал, может, заняться, но нет, это

у нас было намечено на потом. Взяли мы кассу--очень, кстати, неплохо

pripodnialiss -- и с несколькими блоками лучших tsygarok, бллин, svalili.

-- Ну и тяжелый же хряк-то он оказался., -- все повторял Тем.

Вид Тема мне не понравился: грязный какой-то, взъерошенный, явно после

драки, что, конечно, верно, однако истина истиной, а вид будь любезен иметь

подобающий. Галстук такой, будто по нему ногами ходили, маска съехала,

morder в пыли, и мы втащили Тема в переулок, где, послюнив платки, shutok

его подправили, убрали кое-какую griazz. Чего не сделаешь ради дружбы! Назад

в пивную "Дюк-оф-Нью-Йорк" мы возвратились очень скоро, я по часам проверил:

нас не было каких-нибудь минут десять. Престарелые babushki все еще сидели,

попивая пиво и виски, которое мы им поставили, и я сказал: "Привет, девчата,

как житуха? " Они опять за свое: "Спасибо, ребятки, дай Бог вам здоровья,

мальчики", а мы позвонили в kolokol, пришел на сей раз другой официант, и мы

заказали пива с ромом -- ужасно пить, бллин, захотелось; поставили выпивку и

старым вешалкам -- на их выбор. Потом я сказал babushkam: "Мы ведь никуда

отсюда не выходили, правда же? Все время здесь были, верно? " До них все

мгновенно doshlo, отвечают:

-- Все верно, ребята. Ни на минуту с глаз не отлучались, как Бог свят.

Благослови вас Господь, мальчики. -- И снова за стаканы взялись.

Впрочем, это вряд ли было так уж важно. Прошло не меньше получаса,

прежде чем менты начали проявлять признаки жизни, да и то пришли всего лишь

каких-то два молоденьких мусора, все такие розовенькие под shlemami. Один

говорит:

-- Эй вы, кодла, вы что-нибудь знаете про то, что случилось только что

в лавке Слауза?

-- Мы? -- невинным тоном спрашиваю я. -- А что там такое случилось?

-- Грабеж, избиение. Двое госпитализированы. А ваша кодла где была

нынче вечером?

-- Нечего со мной таким тоном разговаривать, -- отвечаю. -- Я на эти

ваши подколки плевать хотел. Мне, бллин, вообще не нравится ваша манера

общения.

-- Эти ребята все время здесь были, -- вступились за нас старые

veshalki. --- Дай Бог им здоровья, уж такие парнишки чудные, такие добрые,

щедрые! Они все время здесь были, ни на минуту не отлучались. Уж мы-то

видели бы, если что не так.

-- Мы просто спросили, -- примирительно отозвался молоденький мент. --

Работа у нас такая, что ж поделаешь. -- Однако, уходя, он окинул нас

довольно мрачным и подозрительным взглядом. Мы проводили их громким,

исполненным на губах, салютом: пыр-дыр-дыр-дыр! Но лично сам я находил

события той ночи, да и предыдущих тоже, слегка разочаровывающими. Толком

даже и подраться не с кем. Все просто, как поцелуй в jamu. Впрочем, вечер

был весь еще впереди.

2

Выходя из пивной "Дюк-оф-Нью-Йорк", мы сквозь ее широкую витрину

zasekli старого hronika, в смысле пьяницу, распевавшего поганые песни своих

поганых предков, а в промежутках икавшего и рыгавшего так, будто у него в

прогнивших вонючих кишках целый поганый оркестр. Если есть vestsh, которую я

не выношу, так это именно такое поведение. Ну не могу я смотреть, когда

muzhik грязный, качается, рыгает пьяным своим выхлопом, сколько бы ему лет

ни было, однако в особенности когда он такая старая obrazina, как этот. Он

стоял, будто влипнув в стену, в жутком. и изгвазданном виде -- штаны мятые,

на них griazz, kal и Бог знает что еще. Пришлось за него взяться, пару раз

хорошенько vrezatt, но все равно он продолжал горланить. Песня была такая:

Будем вместе мы, моя милая, Хоть ушла ты далеко. Но когда Тем сделал

ему несколько раз toltshok кулаком по поганым его zubbjam, пьяница петь

перестал и заголосил; "Давайте, кончайте меня, трусливые выродки, все равно

я не хочу жить, не хочу я жить в таком подлом сволочном мире! " Я велел Тему

слегка tormoznuttsia, потому что иногда мне интересно бывало послушать, что

эти старые hanygi имеют сказать насчет жизни и устройства мира. Я сказал:

"О! А отчего это мир, по-твоему, такой уж подлый? "

Он выкрикнул: "Это подлый мир, потому что в нем позволяется юнцам вроде

вас на стариков нападать, и никакого уже ни закона не осталось, ни порядка".

Он орал во всю-мочь, в такт словам размахивал rukerami, однако kishki его

продолжали изрыгать все те же блыр-длыр, словно у него внутри что-то

крутится или будто сидит в нем какой-то настырный и грубый muzhik, который

нарочно его zaglushajet, и starikashke приходится воевать с ним кулаками,

продолжая орать: "В этом мире для старого человека нет места, а вас я не

боюсь вовсе, потому что я так пьян, что бейте сколько хотите--. все равно я

боли не почувствую, а убьете, так только рад буду сдохнуть! " Мы похмыкали,

похихикали, по ничего ему не отвечали, в он продолжал: "Что это за мир

такой, я вас спрашиваю! Человек на Луне, человек вокруг Земли крутится, как

эти жуки всякие вокруг лампы, и при этом никакого уважения нет ни к закону,

ни к власти. Давайте, делайте, что задумали, хулиганы проклятые, выродки

подлые! " И после этого он выдал нам тот же исполненный на губах салют:

пыр-дыр-дыр-дыр! -- точно такой же, каким мы проводили молоденьких ментов, и

тут же снова запел;

Я за родину кровь проливал И с победой вернулся домой -- так что

пришлось его slegontsa zagasitt, что мы и сделали, веселясь и хохоча, но он

все равно продолжал горланить. Тогда мы ему так vrezali, что он повалился

навзничь, выхлестнув целое ведро пивной блевотины. Это было так отвратно,

что мы, каждый по разу, пнули его сапогом, и уже не песни и не блевотина, а

кровь хлынула из его поганой cтарой pasti. Потом мы отправились своей

дорогой.

Только это мы подошли к районной электроподстанции, как появился

Биллибой со своими пятью koreshami. Дело тут вот в чем: в те дни, бллин,

парни ходили больше четверками и пятерками, вроде как автомобильными

командами, поскольку четверо -- это как раз экипаж для машины, а шестеро --

уже вообще верхний предел. Временами несколько таких небольших шаек

объединялись в одну большую, чтобы получилось что-то вроде армии для ночного

сражения, но чаще всего бывало удобней болтаться по городу мелкими

группками. Биллибой меня дико раздражал. До тошноты, я просто видеть не мог

его толстый ухмыляющийся morder, к тому же от него еще и vonialo словно

пережаренным жиром, пусть даже он, как в тот раз, был разодет в лучшие

shmotki. Мы zasekli их, они нас, и принялись мы друг за другом по-тихому

nabliudatf. Тут-то уж дело намечалось стоящее, будь спок: nozb, tsepp,

britva, а не какие-нибудь там кулачки с каблучками. Биллибой с koreshami

tormoznuliss, бросив на полпути задуманное -- что-то они там такое

собирались делать с плачущей devotshkoi, которой было лет десять, не больше;

она у них уже в kritsh пустилась, но платье все еще было на ней, причем

Биллибой держал ее за один ruker, а его первый друг Лео -- за другой. Они,

видимо, занимались как раз матерной частью, а к материальной собирались

перейти чуть позже. Увидели на подходе нас и тут же melkuju kisu отпустили:

иди-иди, hnykalka, таких, как ты, на пятак ведро, и она бросилась прочь,

посверкивая в темноте белизной тощих коленок и продолжая повизгивать:

"Ой-ей-ей! Ой-ей-ей! " А я--с такой еще улыбкой, широкой, дружеской -- и

говорю:

-- Кого я вижу! Надо же! Неужто жирный и вонючий, неужто мерзкий наш и

подлый Биллибой, koziol и svolotsh! Как поживаешь, ты, kal в горшке, пузырь

с касторкой? А ну, иди сюда, оторву тебе beitsy, если они у тебя еще есть,

ты евнух drotshenyi! -- И с этого началось.

Нас было четверо против шестерых, хотя это я уже говорил, но зато у нас

был balbessina Тем, который, при всей своей тупости, один стоил троих по

злости и владению всеми подлыми хитростями драки. У Тема вокруг пояса была

дважды обернута увесистая tsepp, он размотал ее и принялся shurovatt ею у

недругов перед глазами. У Пита с Джорджиком были замечательные острые nozhi,

я же, в свою очередь, не расставался со своей любимой старой очень-очень

опасной britvoi, с которой управлялся в ту пору артистически. И пошла у нас

zaruba в потемках -- старушка луна с людьми на ней только-только еще

вставала над горизонтом, а звезды посверкивали, будто nozhi, которым тоже

хочется vstriatt в наш dratsing. Одному из друзей Билли-боя я